Абдурахман Авторханов Технология власти

Посев

Абдурахман Авторханов ро­дился на Кавказе. По национальности – чеченец. Был номенклатурным ра­ботником ЦК ВКП(б). В 1937 г. окончил Институт красной профессу­ры в Москве. Специализировался по русской истории.

В 1937 г. был арестован как "враг народа". По распоряжению Верховно­го суда РСФСР был в 1942 освобож­ден, а в 1943 эмигрировал на Запад, где защитил докторскую диссертацию и стал профессором по истории Рос­сии. В СССР А. Авторханов издал шесть книг, главным образом, по истории Чечни и Кавказа. За границей он выпустил 9 книг, не­которые под псевдонимом А. Уралов (Авторханов). Исключи­тельный интерес вызвали его книги – "Загадка смерти Сталина (Заговор Берия)" и "Сила и бессилие Брежнева". Большой попу­лярностью пользуется и его книга "Происхождение партократии". Но самый известный – классический труд автора – "Технология власти" был написан им в 1955-1957 гг. и вышел в 1959 г.

"Переизданию" книга неожиданно подверглась дважды в СССР: в Самиздате началось ее размножение фотоспособом и путем пере­печатки, а для партийной элиты вышло закрытое издание в изд. "Мысль".

В предисловии к первому изданию Авторханов пишет о книге: "Сталин войдет в историю не только как тиран и инквизитор, но и как феноменальный тактик, стратег и мастер власти. "Техно­логия власти" – такова сердцевина сталинизма. Значительная часть данной книги посвящена этой теме.

Сама эта тема рассматривается исторически, то есть в связи и на основе анализа важнейших внутрипартийных событий послед­них тридцати лет (1928–1958). То был процесс образования пар­тии "нового типа", партии Сталина – КПСС. Этой теме посвящена книга в целом.

Читатель сразу заметит, что я избрал необычный метод изложе­ния – синтез мемуаров и исторических очерков. Как историку, мне хотелось оставаться в рамках холодного академического ана­лиза, но, как современника и свидетеля, меня тянуло к свидетель­ским показаниям. Результатом этого я является мой "синтетиче­ский" метод.

Что скажет об этой книге казенная критика диктатуры – мне безразлично, а на возможные упреки ученых скептиков в "при­страстии" к событиям и лицам можно ответить словами великого Гете: "Быть искренним я обещаю, быть безучастным – не могу". Ко второму изданию "Технологии власти" (1976) автор напи­сал развернутое Введение и добавил четвертую часть "От Хруще­ва к Брежневу", Предлагаемое 3-е изд. выходит без изменений.

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие

I. Как была задумана эта книга

II. "Технология власти" под судом лжедиссидентов

III. "Технология власти" под судом кагебистов

Часть первая. Бухарин против Сталина

I. Начало конца

II. "Теоретический штаб" ЦК ВКП(б)

III. Кадры правых

IV. Сибирский план Сталина

V. Первые аресты в ИКП

VI. "Теоретическая бригада" ЦК

VII. Партия в партии

VIII. Разгром Московского Комитета

IX. На допросе в ЦК

X. Рекогносцировка в стане бухаринцев

XI. Сталин создает "правых"

XII. Бухарин ищет "союзников"

XIII. Политические комиссары над правыми

XIV. Бухарин и Томский

XV. Нелегальный "Кабинет Сталина"

XVI. Сталин встречает Новый год

XVII. Бухарин переходит в наступление

XVIII. Сталин как "политик нового типа"

XIX. Сталина объявляют "великим"

XX. Подольское совещание

XXI. Коминтерн – сектор "Кабинета Сталина"

XXII. Капитуляция правой оппозиции

XXIII. Случайности и закономерности в карьере Сталина

XXIV. Мое выступление в "Правде" по националь­ному вопросу

Часть вторая. Триумф Сталина

I. Пропагандная лаборатория ЦК партии

II. От партии Ленина к партии Сталина

III. Группа Сырцова

IV. Группа Смирнова

V. "Национальная оппозиция" в партии

VI. Генеральная чистка 1933 года и XVII съезд

VII. Великая чистка

VIII. Ежовщина

IX. Л. Берия

X. Процесс Бухарина

XI. Итоги "Великой чистки" партии

XII. Социальное лицо партии Сталина

XIII. Сталин на войне и после нее

Часть третья. Падение Сталина

I. Подготовка новой чистки и загадка смерти Сталина

II. Хрущев против Сталина

III. Сталин и Макиавелли

IV. Разоблачение исторических легенд о Сталине

V. Развенчание Сталина как классика марксизма

VI. Возврат к Сталину?

VII. "Просвещенный сталинизм"

VIII. Силуэты портретов "коллективного руководства"

Эпилог. Революция в Кремле

Часть четвертая (дополнительная). От Хрущева к Брежневу

I. Свержение Хрущева

II. Режим в движении

III. От Хрущева к Брежневу: проблемы и трудности коллективного руководства

IV. Проблемы смены и преемственности в кремлевском руководстве

V. Единство и противоречия в треугольнике диктатуры (партия, полиция, армия)

ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1976 ГОДА

I. КАК БЫЛА ЗАДУМАНА ЭТА КНИГА

У моей "Технологии власти" оказалась необыкновен­ная судьба: изданную на Западе для эмиграции, в СССР ее распространяет Самиздат в фотопленках, фотокопиях, рукописях. Кагебисты ею тычут в глаза инакомыслящим, прокуроры ее таскают, как "свидетельницу", по залам судебных заседаний Москвы, Ленинграда, Киева и других городов, а судьи за одно ее чтение приговаривают совет­ских граждан к предельным срокам заключения. Из-за нее же великорусские империалисты с партбилетами мне сочинили новую, совершенно фальсифицированную био­графию, намеренно подчеркивая, что я чеченец, чтобы напомнить, что Сталин правильно поступил, совершив геноцид над этим маленьким, но свободолюбивым наро­дом Кавказа. Вот этот полицейский ажиотаж незадачли­вых мракобесов, напоминающий танец людоедов вокруг их жертвы на костре, собственно, и сделал книгу извест­ной. Но если люди, рискуя даже тюрьмой, читают ее и дальше, а дикари из КГБ "по-брежневу" продолжают неистовствовать, значит есть в моей книге что-то такое, чего нет в советских книгах на данную тему: информация о путях и методах рождения сталинщины. Поэтому Сам­издат продолжает распространять "Технологию власти", а радиостанция "Свобода" за последние три года трижды передала ее полный текст на СССР.

Готовившееся второе издание на Западе, на которое уже была израсходована значительная сумма, стала жерт­вой "детанта" – его запретили (рука КГБ не очень силь­ная, но очень длинная). Сейчас это запрещение снято. Еще во время действия запрета издательство "Посев" обратилось ко мне со следующим сообщением: "Из Рос­сии идут категорические требования переиздать "Техно­логию власти". Это считается настолько важным, что мы твердо решили, несмотря ни на что, ее переиздать..." Но самым странным в судьбе "Технологии власти" мне показалось другое: фарисействующие чистоплюи от идеологии, подписывая одной рукой судебные приговоры о наказании рядовых советских граждан за чтение ее под­польных изданий, подписывают другой рукой приказ об издании на деньги советского народа "Технологии влас­ти" в государственном издательстве. Так вышло ее спе­циальное закрытое бесплатное издание для партийной элиты в московском издательстве "Мысль". Этот част­ный пример блестяще иллюстрирует общий духовный закон страны: что можно партийной верхушке, то нельзя народу! Народ дитя, партия – нянька. Детям не по­ложено читать литературу для взрослых, но ее могут и даже хотят читать их взрослые партийные няньки. И это в нашу эпоху – в эпоху атома, электроники, ракет и кос­моса, когда люди в поисках информации побывали на Луне, для той же цели все увеличивающееся число спутни­ков рыщет по Вселенной, а мы, благодаря им, сидя у себя в гостиной, в эти же самые секунды живо переживаем у наших телевизоров мировую историю на всех пяти конти­нентах – присутствуем, как зрители, на заседаниях пар­ламентов, конгрессах культуры, демонстрациях народа, на состязаниях спортсменов. Вот в такую эпоху для со­ветского человека табу информация из его собственной истории – ему не положено знать, как 50 лет тому назад Сталин начал восхождение к уникальной тирании. Полу­вековая история страны объявляется государственной тайной, а интерес к ней – государственным преступле­нием. Партия, которая не верит в гражданскую зрелость и политическую лояльность народа великой страны, -есть партия обреченных. Партия, которой надо что-то скрывать от народа, есть партия заговорщиков. Партия, которая боится правды, есть партия лжецов и трусов одновременно. Если владыки Кремля не считают свою партию таковой, то они могут легко это доказать: дать стране, наконец, Конституцию с обеспеченными граж­данскими правами, гарантированными свободами слова, печати, совести и признанием права нерусских народов решать свою судьбу по-своему...

Я обещал в предисловии к первому изданию не реагировать на казенную критику диктатуры. Свое обещание я сдержал хотя бы по той простой причине, что казенная печать не осмелилась под­вергнуть критике хотя бы один тезис книги, зато занялась критикой ее автора, как личности. Это вынуждает меня высказаться более подробно о методах, формах и целях "критического творчества" чернильных кули из КГБ. Сначала немножко об истории возникновения "Техноло­гии власти". Эта книга была написана не на задуманную тему. Вот как это случилось.

Неожиданный успех моей первой книги о правлении Сталина ("Staline au pouvoir", Paris, 1951), сразу же пере­веденной на другие иностранные языки, вдохновил меня на продолжение взятой темы. Я начал писать новую кни­гу о становлении сталинского режима, но уже в мемуар­ном плане, исходя из двух пунктов наблюдения: Москвы и Кавказа.

Едва кончил я одну треть новой книги, как в то исто­рическое утро 6 марта 1953 года диктор немецкого радио с холодным равнодушием, будто речь идет о каком-нибудь обычном смертном, известил своих слушателей: "В Москве умер генералиссимус Сталин".

Странное дело, меня это сообщение тоже не "потряс­ло", ибо я почему-то считал, что Сталину назначена смерть с того дня, как объявили о его болезни. В тот же день я написал некролог в журнале "Свободный Кавказ", который я тогда издавал. Вопреки завету древних римлян я о покойнике говорил только плохое. Поэтому некролог вышел очень желчный: "Сталин, наконец, умер. Переста­ло биться волчье сердце и работать дьявольский ум. Ушел человек, в котором не было ничего человеческого – ни души, ни любви, ни жалости. Холодная жестокость про­фессионального палача и звериный инстинкт самосохране­ния роднили его больше со звериным племенем, чем с родом человеческим.

Ушел человек, который обессмертил свое имя мил­лионами смертей самых человечных из людей в чекистских подвалах, сибирской тайге, колымских рудниках, среднеазиатских песках и кавказских горах.

Ушел человек, который создал, укрепил и расширил беспрецедентную систему государственного рабства и черного мракобесия.

Ушел человек, который вырастил по своему образу и подобию целый легион народных палачей, жадно ухва­тившихся за осиротелый трон.

Ушел человек, который создал и вырастил перво­классную армию международных мастеров восстаний, революций и войн, готовых ввергнуть человечество в новую катастрофу за идеи системы усопшего полубога.

Ушел человек, который на протяжении тридцати лет безнаказанно плавал в море крови наших отцов и братьев, в реках слез наших матерей и сестер.

Ушел самый проклятый из всех проклятых людей, которые когда-либо шагали по этой земле...

Осиновый кол в его могилу!

Вечное проклятие его памяти!!

Истребительная война его наследству!!! Таков приго­вор наших народов. Таков он будет и у будущих поколе­ний". (Журнал "Свободный Кавказ", № 3 (18), март 1953 г.)

Вот так "попрощавшись" со Сталиным, я бросил писать книгу о мертвом тиране, которая теперь никому не нужна.

Через три года, когда я прочел доклад Хрущева на XX съезде о преступлениях Сталина, в котором незадач­ливый первый секретарь противопоставлял Сталина Ле­нину, а сталинщину – советской системе властвования, я понял, что напрасно я бросил писать новую книгу, тем более, что умер Сталин, а не сталинская система. Мне было ясно, что осуждая Сталина за инквизицию, все же нельзя было ни противопоставлять его Ленину (сегодня это уже поняли и в Кремле), ни умалять его феноменаль­ные достижения как "технолога власти". Я решил "реа­билитировать" Сталина. Урывками, в свободное от служ­бы время, я писал эту книгу с мая 1956 по май 1957 года. При этом я отказался от первоначального чисто мемуарного плана, хотя сохранил первую мемуарную часть, чтобы показать атмосферу времени. Так родились мемуарно-исторические очерки "Технологии власти". Я по опыту знал, что книга дойдет до партийной элиты, но я никогда не думал, что она дойдет и до честных совет­ских граждан. Поэтому приятнейшим сюрпризом для ав­тора явился тот факт, что "Технология власти" нашла че­рез Самиздат дорогу и к советскому читателю. Это об­стоятельство не могло не озадачить партийных идеоло­гов. Как реагировать на книгу? Объявить книгу "клеветой на т. Сталина" после XX и XXII съездов было невоз­можно. Тогда пришлось бы объявить и эти съезды "кле­ветническими". Изобретательные жандармы от литера­туры нашли выход: дискредитировать книгу в подполье устами лжедиссидентов, дискредитировать автора в со­ветской печати, сочинив ему новую "биографию": автор – "враг народа" тридцатых годов, "фашист" и "кара­тель" сороковых годов, шовинист и русофоб семидесятых годов... Первую попытку сочинить мне такую биографию предприняла газета "Советская Россия" в самом разгаре судебных процессов над диссидентами.

Советская печать – единственная печать в цивилизо­ванном мире, которая пользуется монопольным правом безнаказанности за любую клевету, за очевидную ложь, за беспардонную фальсификацию. Более того. СССР -единственная страна, где фабрикация лжи и фальшивок в пропаганде не только дозволена, но и возведена в сте­пень государственной доктрины.

Исключительно бесцеремонно советская печать по­ступает, когда речь идет о политической эмиграции из СССР. Тут советские фабриканты клеветы прямо-таки лезут в виртуозы.

На Западе человек, прежде чем собраться в поход против своего противника, должен тщательно взвесить свои обвинения и быть готовым подкрепить их докумен­тально, иначе за ложные обвинения он должен будет от­вечать перед судом. Ничто это не грозит советскому клеветнику. Его клевета поставлена под защиту совет­ского закона.

На XX и XXII съездах партии приводились ужасаю­щие примеры государственно организованной, массовой клеветы на советских людей со стороны органов НКВД и его бесчисленной армии сексотов. Но заметьте: ни одного судебного процесса даже тогда, в хрущевское время, над клеветниками в СССР не было. Почему? Да очень просто: клевета была и остается непременным и постоянным ору­жием борьбы режима со своими подлинными или потен­циальными противниками. Сказанное здесь я хочу про­иллюстрировать на своем собственном примере.

13 июня 1970 года газета "Советская Россия" напеча­тала явно инспирированную ЦК КПСС статью секретаря Чечено-Ингушского обкома КПСС (замечу в скобках, что за все время советской власти первым секретарем Чечено-Ингушского обкома никогда не был чеченец или ингуш).

Я не буду останавливаться на стиле автора. Хотя автор к своему официальному партийному чину присово­купляет еще и ученую степень – "кандидат исторических наук", но весь его ученый лексикон состоит из сплошной ругани. Это обычный прием советской публицистики, ког­да нет ни фактов, ни аргументов против противника.

Обратимся к существу дела.

Газета пишет: "В потоке передач на Северный Кав­каз день за днем мюнхенская радиостанция "Свобода" клевещет на советскую действительность, подло извраща­ет национальную политику КПСС. Клеветники лезут из кожи вон, пытаясь посеять вражду между народами на­шей страны. Они твердят о "советском колониализме", стремятся разжечь националистические чувства лживыми версиями "денационализации" и насильственной "русифи­кации"... Советская Чечено-Ингушетия является объек­том особенно оголтелой радиодиверсии... Кто же рас­пространяет радиоклевету? У микрофона радиостанции "Свобода" регулярно выступает "профессор" Авторханов".

Вот это и есть целеустремленная ложь. Никогда за все время существования Северокавказской редакции ра­диостанции "Свобода" ни на русском, ни на кавказских языках я там не выступал. Так в чем же дело? Неужели

резиденты КГБ на Западе и их вездесущие сексоты не знают об этом? Я слишком хорошо представляю себе масштабы возможностей КГБ, чтобы поверить в его "не­вежество". Значит причину фабрикации этой лжи надо искать в другом, что я и сделаю потом, а пока же продол­жу цитирование: "Советская Россия" пишет, что Авторханов – "тот самый Авторханов из Грозного, который в 30-е годы был судим за контрреволюционную деятель­ность. Позже он клялся, что "осознал" свои ошибки. Ему поверили. Но когда грянула Отечественная война, Авторханов примкнул к фашистам, стал карателем".

Прежде всего бросается в глаза весьма обтекаемая формула: был судим за контрреволюцию "в 30-е годы". Почему же не быть точным? А вот почему: если назвать точные даты, то читатель сразу увидит, что я был жерт­вой не собственной "контрреволюционной деятельности", а массовой сталинской инквизиции в период ежовщины-бериевщины я сидел в НКВД с 1937 по 1942 год. Меня судили дважды – оба раза даже чекистский суд вынужден был оправдать меня, ибо в моем деле не было ничего, кроме клеветнических показаний на меня, взятых под пытками. На суде все свидетели против меня заявили, что они подписали сочиненную следователями НКВД кле­вету не только на меня, но и на самих себя под тяжестью невыносимых физических пыток – одним ломали ребра, другим выбивали зубы, третьим вводили иглы под ногти, четвертым пускали электрический ток по наиболее чув­ствительным местам тела, даже был и такой (председа­тель Шаро-Чеберловского райисполкома Х.У.), которого следователь в своем кабинете при "ассистентах"-сержантах самолично кастрировал, а мучить арестованных лише­нием сна целыми неделями считалось наиболее гуманным методом допроса. Если каждый отдельно взятый метод допроса не помогал, то арестованного пропускали через "конвейер", т. е. через всю систему "методов". Через эту систему "методов" прошел и я сам.

Если при таких допросах я все же умудрился не быть "посмертно реабилитированным", то только потому, что предпочел лучше умереть от пыток на "конвейере", чем подписать ложь на себя и на других. "Советская Россия" говорит мне лишь комплимент, когда утверждает, что в то жуткое время я занимался "контрреволюционной деятельностью", то есть антисталинской деятельностью. Но это такая же ложь, как и другое ее утверждение, а именно: мне простили контрреволюцию из-за того, что я "осознал свои ошибки". Это утверждение безграмотно даже с точки зрения советского уголовного права: ведь контрреволюция, согласно этому праву, не "ошибка", а государственное преступление. За нее давали не свободу, а "вышку". Я никак не мог быть исключением. Я был оп­равдан приговором Верховного суда РСФСР в 1942 году по двум причинам – из-за отсутствия в моем деле моего личного "признания" и из-за недоказанности самой "кон­трреволюции". Правда, выпуская меня на волю, НКВД думал, что он использует меня как провокатора против чеченского народа; поэтому в обкоме партии мне торже­ственно сообщили, что я даже не исключался из партии за все эти пять лет моего сидения. Однако я принял реше­ние порвать с режимом тирании. Вот с этих пор я дей­ствительно занимаюсь "контрреволюцией", если контрре­волюцией называется борьба против существующей ныне в СССР сталинской системы властвования.

Я хочу привести теперь одно поразительное место из разбираемой статьи, которое представляет собой класси­ческий образец того, как вообще происходит советская фабрикация фальшивок. Каждый знает, что Гитлер и Сталин, как инквизиторы, были не антиподы, а близне­цы. Чтобы доказывать эту истину, совершенно нет необ­ходимости заниматься фабрикацией фальшивых докумен­тов против Сталина и Гитлера. Практика инквизиции Гитлера так же, как и практика инквизиции Сталина, сама говорит за себя. Но вот "Советская Россия" на глазах все­го мира пускает в оборот "директиву" вермахта об уни­чтожении всего чечено-ингушского народа. Газета пишет, что 8 декабря 1941 года вермахт издал директиву, в кото­рой сказано: "Когда Грозный, Малгобек и другие районы будут в наших руках, мы можем ввести в горы необхо­димые гарнизоны и, когда в горах наступит относительное спокойствие, всех горцев уничтожить. Горского на­селения в Чечено-Ингушетии не так уж много, и десяток наших зондеркоманд может за короткое время уничто­жить все мужское население". Однако такого "докумен­та" в природе не существует. Эта безграмотная фальшив­ка сочинена не в вермахте, а в идеологической лаборато­рии ЦК КПСС. Каждый, кто имеет хотя бы самые эле­ментарные сведения о структуре власти Гитлера, знает, что подобные "директивы", если бы они и существовали, не могли бы исходить от вермахта, а только от правитель­ства и его особых органов и проводиться не через армию, а через специальные формирования (гестапо, СС). Это во-первых, а во-вторых, термин "уничтожить" гитлеровцы никогда не употребляли даже в отношении евреев в их сек­ретной внутриведомственной переписке, предпочитая го­ворить шифрованным термином – "окончательное реше­ние еврейского вопроса" (Endlosung). В-третьих, почему в одном и том же "документе", более того, в одном и том же предложении не сведены концы с концами: один раз сказано "уничтожить всех горцев", а другой раз – "уни­чтожить все мужское население"? В-четвертых, почему же это Гитлер решил, находясь под Москвой и еще не дав приказа о наступлении на Кавказ, уничтожить только один чечено-ингушский народ, тогда как на Кавказе име­ются десятки других таких же кавказских народов? Может быть, только потому, что как раз чечено-ингушский на­род вел в горах на протяжении четверти века перманент­ную партизанскую войну против Сталина?

После всего сказанного встает вопрос: почему же со­ветская пропаганда сочинила эту грубую, примитивную фальшивку – "директиву" вермахта об "уничтожении" всех чеченцев и ингушей. Мораль фальшивки ясна: знайте, мол, чеченцы и ингуши, Сталин и советская власть вас только депортировали в Сибирь, а вот если бы пришли Гитлер и немецкая власть вместе с Авторхановым, то вы были бы поголовно уничтожены. Такой логике не хва­тает последовательности. Чтобы быть последовательной, "Советская Россия" должна была бы вложить в уста сек­ретаря Чечено-Ингушского обкома партии лозунг: "Спасибо т. Сталину за спасательную от Гитлера депортацию в тундры Сибири и пески Туркестана чеченцев, ингушей, балкарцев, карачаевцев, калмыков, крымских татар и немцев Поволжья"!

II. "ТЕХНОЛОГИЯ ВЛАСТИ" ПОД СУДОМ ЛЖЕДИССИДЕНТОВ

Скоро выяснилось, что газета "Советская Россия" разносит меня за не содеянные "преступления", чтобы за­клеймить за действительное – за "Технологию власти".

По неведомым автору путям книга, написанная более пятнадцати лет назад, попала в страну как раз ко времени возникновения Самиздата, через который ее и начали дальше распространять. Пресловутые лжедиссиденты Медведевы сразу объявили книгу антисоветской, а ее ав­тора – гитлеровцем.

Кагебисты включили ее в индекс запрещенных к рас­пространению в СССР зарубежных антисоветских книг. На ряде политических процессов ее прилагали к делам подсудимых как "вещественное доказательство". Но я категорически заявляю, полностью сознавая содеянное мною и полностью зная все советские законы: "Техноло­гия власти" не антисоветская книга. Да, она антисталин­ская, но она советская в смысле зашиты ею верховного суверенитета власти Советов против ее узурпаторов из партаппарата. Поэтому те, кто объявляют "Технологию власти" антисоветским произведением, – признают, что сталинская власть и советская власть – одно и то же.

Первый известный мне судебный процесс, на кото­ром судили за распространение "Технологии власти", наряду с сугубо философскими произведениями Бердяева и знаменитым "Новым классом" Милована Джиласа, был Ленинградский процесс над Квачевским, Студенковым и Гендлером в 1968 году. Об этом процессе со слов Гендлера рассказывает Михаил Коряков:

"У меня есть знакомый – Юрий Гендлер, юрист из Ленинграда. В декабре 1968 года его и еще двух таких же, как и он, инакомыслов судили в Ленинградском городском суде. Его обвиняли, в частности, в том, что он устраивал у себя на квартире какие-то "нелегальные сборища", на которых читались и обсуждались будто бы "антисовет­ские книги". Одной из таких книг была книга Абдурахмана Авторханова "Технология власти". Всего в приго­воре по "делу Гендлера" фигурировало 15 книг, в том чис­ле фотокопия авторхановской книги. Эту фотокопию Ген­длер получил от приятеля. Как вспоминает Гендлер, взве­сив фотокопию книги на ладони, он спросил у приятеля: "На пятерик потянет?" – "Пятерик не пятерик, а трояк весит", – сказал приятель. Так и вышло: 26 декабря 1968 года Гендлер был приговорен к трем годам лишения сво­боды..." ("Новое русское слово", 11 апреля 1976).

Процесс этот вызвал решительный протест передовых представителей советской общественности. Так, Григоренко, Габай, Ким, Якир, Красин, Асанова, Каплан, Кожаринов, Краснов-Левитин, Телесин подали "Заявление прокурору РСФСР" от 22. 1. 1969 года. В нем говорилось:

"Можно только поражаться, как мог советский суд дойти до того, чтобы признать философские произведе­ния ученого с мировым именем – Бердяева и видного общественного деятеля Югославии Джиласа или историко-социологические исследования А. Авторханова "Техно­логия власти" антисоветскими. Особенно возмутительна для советского человека такая квалификация в отноше­нии последней из названных книг. Ее автор, случайно вырвавшийся из застенков сталинской госбезопасности, ушел в эмиграцию и там, по материалам съездов КПСС, исследовал условия и способы установления единолич­ной диктатуры Сталина и причины ужасающего сталин­ского террора... Труд Авторханова является пока что единственным в этой области. С некоторыми положени­ями его можно спорить, но пока еще не нашлось никого, кто рискнул бы на это. Настолько этот труд аргумен­тирован и настолько проанализированы приводимые ав­тором факты. Однако суд в Ленинграде оказался столь "квалифицированным" в области всех общественных наук, что даже без специальной экспертизы и, более того,

даже не читая представленных обвинением книг, "сразил" труд Абдурахмана Авторханова единственно доступным аргументом – "антисоветчина". Иными словами, суд по­ставил знак равенства между антисоветчиной и анти­сталинщиной... Выходит, Сталин и советская власть – одно и то же".

Интерпретация книги коммунистом Григоренко и его единомышленниками, вполне лояльными советскими гражданами, борющимися за соблюдение советских же законов, означала ее легализацию и даже рекомендацию. Это поставило кагебистов перед новой проблемой: как дискредитировать книгу с фактической стороны, объявив ее произведением досужих сплетен и беспочвенных фанта­зий (как будто практика Сталина еще оставляет место даже для самой разнузданной фантазии). Но делать это нельзя было в печати, ибо, чтобы опровергать книгу, на­до было ее цитировать, а каждая цитата говорила бы сама за себя. И по этим, казалось бы, элементарным правилам спора с противником в мозгах идеологов КПСС бессмертно живет Сталин с тех пор, как он в тридцатых годах начал расстреливать историков партии (Волосевич, Невский, Н. Попов, Ванаг, Пионтковский, Дроздов, Лукин, Фридлянд и др.) кроме всего прочего и за то, что они в спорах с Троцким цитировали самого Троцкого. Такой метод критики противника Сталин объявил троц­кистской контрабандой антисоветских идей – под благо­видным предлогом критики они, советские историки, якобы протаскивали цитаты из Троцкого в советскую пе­чать. Вот этот сталинский закон тотально применяется и сегодняшней партийной печатью – ни в одной критике эмигрантских книг вы никогда не найдете ни одной ци­таты, если же вы все-таки какую-то цитату нашли, то будьте уверены, что ее в критикуемой книге нет, ее присо­чинила сама партийная печать, чтобы легче было распра­виться с противником. Приписав вам один раз такую ци­тату или просто присочинив вымышленные криминаль­ные преступления к вашей биографии, партийная печать в дальнейшем будет выдавать эту свою собственную фальшивку за установленный факт. Поэтому новые "разоблачения" против вас будут начинаться всем нам зна­комыми словами: "известно...", "как известно...", "как известно всем..." То и другое я не раз испытал на себе.

Дискредитацию "Технологии власти" с фактической стороны не в партийной, в самиздатской печати и взяли на себя братья Медведевы, которых А. Солженицын на­зывает "допотопными коммунистами".

Когда я впервые прочел их оскорбительный выпад против моей книги, я просто улыбнулся – "ну, что же, винить их не приходится, во время описываемых мною событий они были детьми, откуда им знать все изощрен­ности гениального мастера криминальных дел".

Дальнейшие мои наблюдения за ними показывают, что мы действительно имеем дело с коммунистами по убеждению, хотя и "допотопными". Особенно это стало ясно после турне одного брата по Европе и Америке с дезинформацией западной общественности в отношении советских репрессий и нескольких выступлений другого брата как против Солженицына, так и против гумани­стических акций академика Сахарова, требовавшего свя­зать разрядку вовне с разрядкой внутри страны. Да, Мед­ведевы числятся в "диссидентах", но их действия льют воду на чекистскую мельницу. Причем "диссидентский" статус ставит их в привилегированное положение, кото­рым они злоупотребляют не во вред, а на пользу суще­ствующему режиму. Если бы, например, Андропов захо­тел выступить перед американским сенатом в защиту своего режима, ему сразу указали бы на дверь, если же он захотел бы протащить идеи своего ведомства на стра­ницах свободной печати, он не дошел бы даже до две­рей редакций. Медведевым обеспечен свободный вход во все двери Запада, пока они играют в "диссидентов".

Пользуясь этим "диссидентским" статусом, они по­пытались дискредитировать "Технологию власти". Вот образцы их "критики":

"В 1968-69 гг. я несколько раз встречался с П.Г. Гри­горенко. Особенно длительной и подробной была наша беседа в конце апреля 1969 г. Многие из высказываний и действий П. Г. Григоренко казались мне ошибочными, и я говорил об этом Петру Григорьевичу. Я не мог согла­ситься с его положительным отношением к книге А. Авторханова, полной всякого рода выдумок и искажений" (курсив мой. – А.А.) (Ж.А. Медведев, Р.А. Медведев. Кто сумасшедший? MacMillan, Лондон, 1971, стр. 157). Значит, Медведев настоятельно "просвещал" Григоренко в отношении никчемной книги буквально за не­сколько дней до его ареста. "Просвещение", видно, успе­ха не имело и тогда только власти прибегли к помощи "медицины" – Григоренко арестовали как сумасшедше­го, сначала спровоцировав его на поездку в провинцию, поездку, которая со стороны Григоренко была предпри­нята с весьма благородной целью – защищать на суде в Ташкенте несчастных крымских татар. Одновременно "Политический дневник" (главный редактор – Р. Медве­дев) в том же апреле 1969 года напечатал рецензию на мою книгу. В этой рецензии Григоренко прямо обвиняет­ся в рекламировании контрреволюционной антисоветской книги "Технология власти", обвинение вполне достаточ­ное, чтобы арестовать и осудить Григоренко. Рецензия озаглавлена: "О книге А. Авторханова "Технология вла­сти". Перепечатанная в книге "Политический дневник" (Амстердам, Фонд имени Герцена, 1972) в виде рецензии Самиздата, она занимает целых шесть страниц мелкого шрифта. Даже профан в чекистских делах заметит, что рецензия будет немедленно использована органами КГБ против Григоренко, Литвинова и их сторонников, широко рекламировавших в подполье данную антисоветскую книгу. При этом сообщается, что сама книга не только антисоветская, но и написана гитлеровцем. "Рецензия" написана вполне на уровне знаний из сталинского "Крат­кого курса". "Рецензия" скрыто выполняет и другую побочную роль. Она пугает читателей предательской "радиоактивностью"... книги. Приведем некоторые вы­держки из этой "рецензии": "Вот уже второй год (апрель 1969 г.) в Москве и некоторых других городах (Ленинград, Киев) распространяется книга А. Авторханова "Техноло­гия власти". На русском языке эта книга издана эмигрант­ским НТС-овским издательством "Посев" (намеренная ложь, книга издана ЦОПЭ. – А.А.). Распространяется она в фотокопиях, хотя имеются и машинописные копии. Некоторые из фотокопий оказались радиоактивными, если возле них держать счетчик Гейгера, то стрелка счет­чика заметно отклоняется в сторону. Одна из таких ра­диоактивных фотокопий книги А. Авторханова была изъята весной 1969 г... у критика С. (потом его фамилия была расшифрована – украинский критик Иван Светлич­ный. – А.А.). В этой связи высказывается предположе­ние, что некоторые из фотокопий данной книги изготов­лены органами КГБ для того, чтобы проследить пути распространения "самиздатской" литературы. А. Авторханов – в прошлом член ВКП(б). Он учился, а затем преподавал в Институте красной профессуры. Работал в аппарате ЦК. В 1942 году Авторханов, чеченец по на­циональности, перешел на сторону гитлеровцев... Его книга написана с откровенно антисоветских позиций, и она несомненно входит в список работ, запрещенных к распространению на территории СССР. Большую рекла­му этой книге проводит группа П. Г. Григоренко и П. Литвинова. В одном из своих писем П. Г. Григоренко называет работу А. Авторханова "классическим трудом по истории сталинизма" (стр. 509-510; весь курсив в ци­тате мой. – А.А.).

Вот это утверждение КГБ оценил как донос не только на Григоренко, но и на тех, кого судили за чтение и рас­пространение антисоветской "Технологии власти" на разных процессах действительных диссидентов (см. "Хро­нику текущих событий" №№ 5, 7, 13, 26, 38, Самиздат, Москва, 1969—1975). Дальше идет расшифровка того, что Медведевы назвали "выдумками и искажениями".

Вот эти "выдумки": "Книга А. Авторханова не яв­ляется, собственно, историческим исследованием. В под­заголовке указано, что это "историко-мемуарные очерки". Автор останавливается поэтому в первой и второй части на тех событиях, свидетелем и даже участником которых был он сам. Книга написана довольно живо и может произвести большое впечатление на неподготовленного читателя. Однако в целом работа А. Авторханова является не только антисоветской и антикоммунистической по своему духу (значит судьи и КГБ правы, осуждая людей за ее чтение. – А.А.), но и крайне недостоверной по своему содержанию. Автор допускает не только гру­бые искажения, но и сознательный вымысел" (стр. 510; курсив мой. – А.А.). В чем же, конкретно, состоят эти "вымыслы"? Вот один самый первый и, вероятно, самый важный "вымысел":

"Так, например, книга начинается с описания "сим­волической казни" Сталина в ИКП. На большом портре­те Сталина в актовом зале ИКП незадолго перед выступ­лением Сталина с докладом "На хлебном фронте" была якобы отрезана голова и сделана надпись "Пролетариату нечего терять, кроме головы Сталина". Это вызвало, по словам Авторханова, большую панику среди руковод­ства ИКП. Весь этот эпизод полностью выдуман. В Москве живет несколько старых икапистов, которые учились и преподавали в ИКП вместе с Авторхановым и которые решительно опровергают описание последнего эпизода с портретом" (стр. 510). Если бы я не имел тут дела с политически грамотными людьми, то можно было бы воскликнуть: "о, святая простота, до чего ты темна!" Я рассказываю, что Сталин в действительности сносил головы миллионам людей, а меня хотят уличить в "вы­мысле" в отношении его бумажной головы, чтобы увести читателя в сторону от существа содержания книги. И кто же свидетели против меня? "Невинные" однокашники мои, "икаписты": Суслов, Пономарев, Поспелов, Митин, Ильичев, Минц, Константинов, по доносам которых все старые икаписты были арестованы и расстреляны за подготовку террористического акта против Сталина (дело Фридлянда и др.).

Вот второй "вымысел": "А. Авторханов дает далее весьма тенденциозное описание кадров и слушателей ИКП, он пишет затем в расчете на невзыскательную западную публику об амурных похождениях Кирова, Во­рошилова, Буденного, Луначарского и, наоборот, в во­сторженных тонах говорит о некоем Резникове, который якобы сыграл огромную роль в революции и как уполномоченный ВРК получал указания лично от Ленина... Между тем, нигде в сочинениях В. И. Ленина нет ссылок на Резникова, писем к нему или о нем" (стр. 511). Тут тоже увод в сторону от содержания книги: во-первых, о вышеназванных икапистах я пишу с совершенно понятной "тенденцией", ибо как раз именно они сделали Сталина "гениальным корифеем всех наук" (читайте их произведе­ния в 20-х, 30-х, 40-х и начале 50-х годов); во-вторых, об "амурных похождениях" названных соратников Сталина я ничего не пишу. Только буквально в одном предложе­нии из девяти строчек упомянуто, что Киров, Ворошилов, Буденный и Луначарский "весьма увлекались артистка­ми", что я им совсем не ставил в упрек. Наоборот, мо­жет быть, общее несчастье нас всех и заключается в том, что в волчьем сердце Сталина не было хотя бы маленькой фибры любви к женщине. Поэтому его собственная жена покончила жизнь самоубийством, а миллионы других женщин он сделал вдовами; в-третьих, авторам "Полити­ческого дневника" надо было бы не публицистикой зани­маться, а писать юморески в "Крокодиле" – иначе, чем объяснить, что они ищут в произведениях Ленина ссылки на человека, который выведен мною в книге под вы­мышленным именем; в-четвертых, берется под сомнение существование людей, которых я вывел не под именами, а по рангам: "Генерал", "Нарком": "Здесь также много догадок и всяких недостоверных сообщений. Автор вво­дит анонимные фигуры "Генерал ГПУ" и "Нарком" – почему, однако, не назвать подлинные фамилии, – ведь сейчас никого уже нет в живых". Здесь рецен­зенты забыли то, что они сами написали строчками выше: "В Москве живет несколько старых икапистов" и действительно живет, я уже назвал их имена. Можно назвать еще больше имен. В мою задачу не входит об­легчать КГБ и его сотрудникам их работу в поисках "ис­торических врагов" или в преследовании их наследников. Дальше уже идет серия сплошных "вымыслов", причем делается это теперь более "толерантно": "А. Ав­торханов приводит интересные сведения о внутрипартий­ной борьбе в начале 30-х годов. Однако и здесь немало выдумок" (стр. 512). Аргументы? Вот один типичный аргумент:

"Авторханов утверждает, что Сталин был в 1927 г. забаллотирован на выборах в Комакадемию... Такого случая в истории академии не было. Сомнительно также и то, что Сорокин предложил Бухарину убить Сталина и что Бухарин отклонил это предложение" (стр. 512);

"Сомнительно, чтобы группа Смирнова, как утверж­дает Авторханов, требовала "распустить колхозы и сов­хозы". Но тут авторы приводят совершенно неожиданный аргумент от противного: "Такое требование, видимо, приписывали этой группе Сталин и ЦКК" (стр. 513);

"Описывая "национальную оппозицию" в партии, Авторханов оправдывает так называемых "национал-уклонистов" (стр. 513);

Позвольте: Авторханов не оправдывает "национал-уклонистов", их оправдывает тот, именем которого кля­нутся Медведевы и их работодатели, – сам Ленин в боль­шой статье "К вопросу о национальностях или об "автономизации" (Ленин, ПСС, т. 45, стр. 356-362) и в спе­циальном письме к этим "уклонистам": Б. Мдивани, Ф. Махарадзе и другим (Ленин, ПСС, т. 54, стр. 330), впервые опубликованных после XX съезда. В названной статье Ленин называет изобретателя термина "национал-уклонисты" Сталина и его единомышленников Дзержин­ского и Орджоникидзе "великорусскими держимордами", хотя они сами даже и не русские; а в защиту грузинских мнимых "уклонистов" Ленин готовил "бомбу на XII съезде" против Сталина и заодно написал в "завещании" о необходимости снятия Сталина, главным образом, за это самое "грузинское дело". Все это хорошо известно после XX съезда, но авторы "Политического дневника" в полном согласии с линией нынешнего ЦК клевещут на своего Ленина, выполняя определенный "социальный за­каз".

"Крайне сомнительно утверждение Авторханова о том, что парторгом ИКП был в конце 20-х годов некто Орлов, в прошлом адъютант у белого генерала" (стр. 511). Прости­те, почему белогвардеец Орлов не мог быть "парторгом", если ближайшими сотрудниками Сталина были министр Временного правительства Соболев, колчаковский министр Майский, активный меньшевик до окончательной победы большевиков – Вышинский, а художественно воспроиз­вести свои "подвиги" в гражданской войне Сталин дове­рил белогвардейцу графу Толстому (повесть "Хлеб")?

Таковы мои "выдумки и искажения". Как видит чи­татель, они касаются не существа книги – становления сталинизма – а, так сказать, авторских "ремарок" к это­му существу. Причем и эти "ремарки" критикуются с таких оригинальных позиций: всего, что вы рассказы­ваете, не было, потому что этого не должно было быть!

Однако нигде так кричаще не выступает наружу ком­мунистическое фарисейство Медведевых, как именно в их защите сталинской кровавой коллективизации. Они заяв­ляют, что Авторханов "особенно тенденциозно пишет о коллективизации и раскулачивании. Это "смертельный приговор крестьянству", "война на истребление крестьян­ства", "мужики с вилами бросаются на советские танки, направленные в деревню" и т. д." (стр. 512), – все это Медведевы объявляют "тенденциозностью"! Историчес­кие факты из самих советских источников изобличают казенную ложь лжедиссидентов. Трехлетняя, самая ожес­точенная в истории Гражданская война в России (1918-1920) стоила обеим сторонам вместе около 550 000 чело­веческих жертв, тогда как трехлетняя "классовая борьба" во время "сплошной коллективизации" (1930-1932) унесла в тундры и под тундры около 10 миллионов человек. Эту цифру Сталин сообщил Черчиллю в время их беседы. Сталин добавил, что большинство из этих десяти миллио­нов крестьян "было уничтожено батраками" (W. S. Churchill. The Second World War, vol. IV. London, p.p. 447-8). "Батраки" – это, значит, Сталин, Молотов, Кага­нович, трубадурами которых являются Медведевы.

Рецензенты "Политического дневника" критикуют и мое изложение некоторых загадочных обстоятельств, связанных со смертью Сталина: "Авторханов пишет о "загадке смерти Сталина", создавая впечатление, что Сталин едва ли не был устранен членами Политбюро", и обвиняют меня в допущении "множества неточностей" в этой связи, но указывают только на одну "неточность", например, Поскребышев был устранен за несколько меся­цев до смерти Сталина. Однако этот факт, ставший нам известным из книги Светланы Аллилуевой-Сталиной, ни­сколько не поколебал всей цепи улик о "загадочной смер­ти" Сталина. Совершенно наоборот. Новые данные и новые улики подтверждают мою гипотезу, что ученики Сталина так-таки помогли учителю умереть. Я называл, как возможных и вероятных организаторов антисталинс­кого заговора, "четверку" – Берия, Маленкова, Хрущева и Булганина. Я не знал и не мог знать тогда, в 1956-1957 годах, что действительно только эти четыре челове­ка из Политбюро находились постоянно около Сталина как накануне болезни, так и во время его смерти (Хрущев в 1959 г., после выхода моей книги, впервые рассказал историю "последних дней" Сталина бывшему американс­кому послу Гарриману, в которой фигурируют только эти четыре человека, теперь Аллилуева тоже пишет толь­ко о них). Последующая информация о поведении назван­ной "четверки" и особенно поведение главного организато­ра заговора – Берия – укрепили меня еще больше в пра­вомерности моей гипотезы о том, что смерть Сталина пос­ледовала в результате заговора "четверки". Поэтому я и написал отдельную книгу "Загадка смерти Сталина (заго­вор Берия)". Незачем пересказывать ее содержание. Здесь я ограничусь следующими замечаниями. В истории часто бывало, что дорогу к устранению тирана находили либо через предательство его ближайших слуг и охранников, либо через их удаление из окружения тирана, чтобы легче было покончить и с самим тираном. Теперь мы имеем неопровержимые факты о том, что верные слуги и пре­данные лейб-охранники Сталина были устранены заго­ворщиками руками самого Сталина накануне его болезни. Заговор против Сталина мог иметь успех при условии изоляции от него трех органов, которые отвечали за его безопасность: 1) "Внутреннего кабинета" Сталина во гла­ве с генералом Поскребышевым. 2) Управления личной охраны Сталина во главе с генералом Власиком. 3) Главного управления комендатуры Кремля во главе с генера­лом Косынкиным. Эти генералы служили Сталину пре­данно и самозабвенно с самого начала карьеры "генсека". Об этих людях можно сказать, что заговорщики могли добраться до Сталина только через их трупы. Кроме того, если заговорщики думали покончить со Сталиным путем его отравления, то они должны были обязательно изолировать от Сталина и его личного врача. Теперь окончательно выяснилось, что все эти доверенные люди Сталина, идеально гарантировавшие до сих пор его без­опасность, были удалены от Сталина: в конце 1952 и на­чале 1953 года генерал Поскребышев был снят, а генерал Власик был арестован. (С. Аллилуева. Двадцать писем к другу. London, Hitchinson & C°, 1967, стр. 192). Генерал Косынкин "безвременно" умер ("Известия" 17. 2. 1953). В конце 1952 года в числе "кремлевских врачей" был арес­тован и долголетний личный врач Сталина – академик Виноградов (как сообщил Хрущев, по доносу сексота МГБ, то есть сотрудника Л. Берия – врача Лидии Тимашук). На места снятых людей – в личную охрану Стали­на, в комендатуру Кремля и в "Секретариат т. Сталина" ("Внутренний кабинет") – были назначены выдвиженцы "великой четверки" – Берия, Маленкова, Хрущева и Бул­ганина, Не был назначен только врач – Сталин реши­тельно отказался пользоваться услугами каких бы то ни было врачей. Из глубокого недоверия к ним он занялся "медицинским самообслуживанием", как свидетельствует Аллилуева. Тем самым отпал официальный врачебный контроль, что вполне могло входить в планы заговорщи­ков. Отныне судьба Сталина была в руках "великой чет­верки". Они ее и решили в ту последнюю ночь 28 февраля, когда они, по свидетельству Хрущева, пировали со Ста­линым в Кунцеве до утренней зари воскресенья 1 марта 1953 года. К концу этого пиршества Сталина и постиг удар. Был ли это спровоцированный удар или удар от яда замедленного действия, – остается самой великой тайной Кремля. Врачей к явно умирающему Сталину вызвали только через сутки.

Дети Сталина Василий и Светлана были вызваны к отцу только 2 марта, когда умирающий Сталин уже на­ходился в бессознательном состоянии. Поэтому офи­циальное сообщение скрыло от страны, что "кровоизлия­ние в мозг" у Сталина произошло не 2 марта, а в ночь на 1 марта. Более того. Новые владыки Кремля скрыли от страны даже место смерти Сталина. В том же сооб­щении говорилось, что удар у Сталина случился, "ког­да он находился в Москве на своей квартире". Цитируя это место, я тогда же спрашивал (см. текст 1-го изд., стр. 282), "почему это важно, что это произошло в Моск­ве" и "на своей квартире?" После, из рассказов Хрущева, а теперь из книг С. Аллилуевой выяснилось, что Сталин умер не на своей московской квартире, а на даче, недалеко от Москвы. Если у учеников Сталина совесть была чиста, то Сталину не пришлось бы умереть там, где он не умер. На даче было легче изолировать Сталина от внешнего мира, чем в Москве, там же легче было с ним покончить, чем во многолюдном Кремле, где к тому же система охраны Сталина и коммуникация с внешним ми­ром была более идеальной и совершенно независимой от внешнего МГБ и МВД. Неудивительно, что дочь Стали­на, которая хотела посетить отца в воскресенье 1 марта, так и не могла дозвониться к нему. 2 марта ее уже вы­звали члены "четверки". У ворот ее встретили "плачу­щие" Хрущев и Булганин (если спектакль, так уже реалис­тический), у постели Сталина она увидела "плачущего" Маленкова и торжествующего Берия. О том, что проис­ходит дальше, она пишет: "В большом зале, где лежал отец, толпилась масса народу. Незнакомые врачи, впер­вые увидевшие больного, ужасно суетились вокруг... Отец был без сознания... он вдруг открыл глаза и обвел ими всех, кто стоял вокруг. Это был ужасный взгляд... И тут, – это было непонятно и страшно, я до сих пор не пони­маю, но не могу забыть, – тут он поднял вдруг кверху левую руку и не то указал ею куда-то наверх, не то погро­зил всем нам. Жест был непонятен, но угрожающ... Толь­ко один человек вел себя почти неприлично – это был Бе­рия... Когда все было кончено, он первым выскочил в кори­дор и в тишине зала, где все стояли молча вокруг одра, был слышен его громкий голос, не скрывающий торжества: "Хрусталев! Машину!" (Двадцать писем к другу, стр. 7, 10; курсив мой. – А.А.)

Тем не менее Светлана Аллилуева не думает, что ее отца убил хотя бы тот же Берия. А что думал сын Стали­на – генерал-лейтенант Василий Сталин? Аллилуева пишет: "Смерть отца потрясла его. Он был в ужасе, он был уверен, что отца "отравили", "убили"..." (там же, стр. 198).

Эти же свои обвинения Василий Сталин повторил еще раз в дни похорон Сталина. Какие он имел основа­ния? Мы этого не знаем. Зато мы хорошо знаем из вос­поминаний дочери Сталина, что Сталин очень любил Василия, уговорил его поступить в Академию Генераль­ного Штаба, стало быть, мог делиться с ним своими за­ботами, опасениями, подозрениями в отношении своих "учеников". Ничего этого не могла знать дочь, которая редко бывала у отца, а на политические темы вообще не говорила с ним.

Разумеется, долго кричать "они его убили" Василию Сталину не дали. 28 апреля 1953 года, то есть через 53 дня после смерти Сталина, его арестовали. За что же? У Аллилуевой получается, что арестовали чуть ли не за алкоголизм. Арестовать генерал-лейтенанта, сына Стали­на за алкоголизм – это уж много чести алкоголикам! Василия Сталина, вероятно, арестовали потому, что он хорошо знал, кто эти "они", которые убили Сталина. Первый секретарь ЦК албанской коммунистической пар­тии Э. Ходжа, который до 1961 года находился в хоро­ших отношениях с лидерами Кремля, рассказал нам, кого надо понимать под "они". Ходжа прямо заявил: "Советс­кие лидеры – заговорщики, которые имеют наглость от­крыто рассказывать нам, как Микоян, что они тайно подготовили заговор, чтобы убить Сталина" (речь Э. Ходжи 24 мая 1964 г., R. Conquest, The Great Terror, 1971, p. 172).

19 июля 1963 года на митинге в Москве Хрущев про­изнес большую речь в честь Кадара. Речь транслирова­лась по радио. В ней Хрущев признался в насильственной смерти Сталина: "Сталин стрелял по своим! По ветера­нам революции. Вот за этот произвол мы его осуждаем... Напрасны потуги тех, которые хотят руководство изме­нить в нашей стране и взять под защиту все злоупотреб­ления, которые совершил Сталин... И никто не обелит (его)... Черного кобеля не отмоешь добела (аплодис­менты)... В истории человечества было немало тира­нов жестоких, но все они погибли так же от топора, как сами свою власть поддерживали топором" (радио Москва I, 19 июля 1963 г., 11.55 среднеевропейского вре­мени, мониторская радиозапись станции "Свобода"). Подчеркнутые мною слова газеты "Правда" и "Известия" вычеркнули при напечатании речи Хрущева, но эти слова слышали много миллионов людей не только в СССР, но и за границей. Эти слова Хрущева о тиранах, которые топором правили и от топора погибли, были сказаны прямо по адресу Сталина, в присутствии всех руководи­телей ЦК, армии и КГБ. Разве нужно еще более автори­тетное доказательство правоты Василия Сталина, гово­рившего: "они убили его"?!

Загадка смерти Сталина более уже не загадка. По­ставленное Сталиным перед ультимативной альтернати­вой: кому умереть – Сталину или всему составу Полит­бюро, – Политбюро во главе с "четверкой" выбрало смерть Сталина. Говоря по-человечески, никто не может ставить им в вину такой выбор.

6 марта 1953 года "четверка" разделила между собой власть Сталина: по предложению Л. Берия, Маленков был назначен председателем правительства, а Хрущев – исполняющим обязанности первого секретаря ЦК. По предложению Маленкова, Берия был назначен его первым заместителем и главой объединенного МВД, а Булганин – министром обороны СССР. Законным наследникам Сталина, но не участвовавшим в заговоре, – Молотову, Кагановичу, Ворошилову – достались второстепенные посты.

III. "ТЕХНОЛОГИЯ ВЛАСТИ" ПОД СУДОМ КАГЕБИСТОВ

Когда типичная советская критика – критика путем умолчания произведений эмигрантских авторов – в отно­шении меня не удалась, партийные идеологи решили пуб­лично признать существование книги, но разоблачить не ее, а ее автора. Задача эта была возложена на журнал "Огонек" с его двухмиллионным тиражом. В очерке Л. Лерова, Вл. Павлова и Ю. Чернявского "Вояж Фран­суа де Перрего" в трех продолжениях журнал рассказал о судебном процессе над физиком, московским аспирантом Д. Михеевым, которого судили только за то, что он хо­тел уехать за границу и читал Бердяева и Авторханова. Манера "Огонька" критиковать идеологического против­ника типично советская. Авторы "Огонька" критикуют книги, которых они не читали, критикуют перед миллион­ной аудиторией, которая их тоже не читала. Из такой критики читатель даже не может узнать, в чем же содер­жание предаваемой анафеме книги. Причем сам основной аргумент критиков очень оригинальный: оказывается, моя книга плоха потому, что ее автор отчаянный негодяй, как будто негодяи не могут писать правдивые книги о таком "годяе", как Сталин! Все-таки даже из такой "кри­тики" мы узнаем некоторые любопытные вещи:

1) У Михеева установились "дружеские отношения с одним из представителей так называемого "самиздата", студентом Славой Великановым и его супругой Ольгой Ступаковой... Слава, целиком разделявший михеевские взгляды, снабжал его разнообразным чтивом, которое за­сылалось в СССР из-за рубежа: писаниями экзистенциа­листа Бердяева, очередными номерами энтеэсовского журнала "Посев" и тому подобными изданиями. А зимой прошлого года Слава передал Михееву пленку с текстом изданной за границей книги предателя Родины Авторха­нова "Технология власти". Справедливости ради от­метим, что сам Михеев часто и не подозревал, что пред­ставляют собой авторы книг..." ("Огонек", № 35, сен­тябрь 1971, стр. 29).

2) "Михеев приглашает в гости близких друзей Шах­назаровых и передает им на хранение свои духовные бо­гатства – собственные сочинения, фотопленку и фото­копию с текстом книг Бердяева, Авторханова. Все это было у Шахназаровых изъято при обыске" ("Огонек", № 36, сентябрь 1971, стр. 31).

Однако самый главный аргумент критики "разоб­лачители" держали в запасе. Это биография, которую сочинила мне "Советская Россия", а "Огонек" дополнил. Она изложена в третьем продолжении. Идет допрос арес­тованного Михеева в кабинете следователя КГБ. Вот как в изложении авторов "Огонька" следователь "просве­щает" Михеева:

"Следователь не только уличал Михеева в совершен­ных им деяниях, он наносил удар за ударом по его идей­ным позициям.

– Вы сами зачитывались и друзьям давали читать клеветническую книгу Авторханова "Технология власти". Вам что-нибудь известно об авторе?

– Ничего не известно...

– Жаль. Я допрашивал одного ярого врага советс­кой власти, Карнуту, работавшего в американской разве­дывательной школе. Он давно уже осужден. Но в ходе допроса всплыли некоторые обстоятельства жизни колле­ги Карнуты, – коллега этот возглавлял в школе кафедру, преподавал историю России и СССР. Его фамилия Авторханов...

И следователь развенчивает михеевского кумира – вот он кто такой, господин Авторханов, он же Александ­ров, он же Кунта. В годы войны дезертировал из Советс­кой армии. Будучи по национальности чеченцем, издавал на оккупированной территории газету. Затем служил в гитлеровской контрразведке, выдавал гестапо советских подпольщиков, коммунистов, комсомольцев, активистов. Словом, у Авторханова руки по самые локти в крови. Когда наступающая Советская армия подошла к тем местам, где развил свою деятельность Авторханов, он поспешил убраться на Запад вместе с хозяевами. Перед самым окончанием войны Авторханов пристроился в лагерь военнопленных под Миттенвальдом, надеясь пере­ждать там трудные времена. Однако для него эти труд­ные времена миновали довольно быстро. В скором време­ни в городке Гармиш-Партенкирхен открылась амери­канская разведшкола. Авторханова приглашают читать лекции по истории СССР и КПСС в разведшколу и за­числяют его в штат под именем Кунта. Вот этот-то пре­датель, на совести которого сотни загубленных жизней борцов с фашизмом, ныне чувствует себя в безопасности под крылышком ЦРУ и пишет книги, в которых кле­вещет на своих соотечественников, чернит свою бывшую Родину.

... Это не Авторханова развенчивал следователь, а его, Михеева, развенчивал. Вот ты каков, "борец" за "демократию", вот за какую власть ратовал – власть авторхановых!"

В этой моей "биографии" что ни слово, то самое низкопробное вранье. Отвечу на него очень коротко:

1) Я не мог дезертировать из Советской армии, так как никогда в ней не служил.

2) "Будучи по национальности чеченцем" (что это, быть чеченцем все еще "криминал"?), на оккупированной территории я никогда никакой газеты не издавал; по­этому авторы не указывают ни города, ни названия газе­ты; но добавлю: если бы у меня была возможность, я ее издавал бы.

3) Никого я гестапо не выдавал и ни в какой разведке я не служил. Клеветников из "Огонька" и КГБ я вызываю выступить с этими обвинениями против меня перед судом Федеративной Республики Ге мании, где я живу, где до сих пор судят за такие преступления, или повторить эти же обвинения в западной коммунистической прессе, чтобы я мог привлечь к судебной ответственности клеветников.

4) "Перед самым окончанием войны" я не "пристро­ился в лагерь военнопленных, чтобы "переждать там трудные времена".

Редакция "Огонька" очень низкого мнения об интел­лектуальном уровне своих читателей, если она всерьез допускает идиотскую мысль, что ее читатели должны поверить и этой примитивной лжи – ведь не может же человек моего образа мышления и действия, человек, открыто и сознательно ставший на путь борьбы со Ста­линым, к тому же "преступник" с "руками по самые лок­ти в крови", бежать к концу войны с воли в лагерь советс­ких военнопленных в надежде, что Сталин ему простит его "заблуждения". Редакция "Огонька", как и его изда­тельство "Правда", не походит даже на ту знаменитую старушку, которая врет, врет, но иногда и правду соврет. "Огонек" не соврал ни одной правды, кроме моего автор­ства "Технологии власти".

Я добросовестно привел все то отрицательное, что сказали о моей книге "диссидентствующие" коммунисты, вроде Медведевых, и все то ужасное, что сказали о моей персоне правительствующие коммунисты. Надеюсь, что я не покажусь Хлестаковым, если осмелюсь предоставить слово и свободным голосам из Самиздата. В моем распо­ряжении есть много положительных отзывов из СССР, но я приведу только пару примеров из опубликованных на Западе и одну выдержку из письма ко мне из Москвы. Начну с этого письма. Его автор – доктор наук, член партии с видным положением. Но ценность его письма для меня в том, что его отец сам учился в те годы в Ин­ституте красной профессуры, окончив его, он получил высокий партийный пост. Написал большую критическую работу в антисталинском плане, но издательства отказы­ваются печатать (может быть, мы ее прочтем в Самиз­дате). Мне пишет не он сам, а его сын. Вот отрывок из письма:

"Уважаемый тов. Авторханов А.!

Мне представилась исключительная возможность по­знакомиться с Вашей книгой. Из того многообразия лите­ратуры, с которой у меня была возможность познако­миться, Ваша книга – наиболее интересная. Это при­знали и мои друзья, мои старшие товарищи отца, хорошо знавшие икапистов!.. К сожалению, от старой гвардии осталось совсем немного... Книга произвела сильное впе­чатление своей документальностью".

Мой московский корреспондент приводит много интересных деталей, весьма ценных для истории, но, к сожа­лению, в интересах сохранения анонимности автора, я вынужден отказаться от их цитирования (об успехе "Тех­нологии власти" среди старых большевиков мне также рассказывали Вероника Решетовская-Штейн и Андрей Григоренко).

Мужественная и умная Ланда (Мальва Ноевна) из Красногорска еще до ареста позаботилась о составлении своего будущего "Последнего слова" на суде и пустила его 24 декабря 1972 года в Самиздат. В нем мы читаем:

"Наряду с "антисоветской агитацией и пропагандой" в обвинении (ее – А.А.) речь идет о "клеветнических измышлениях" (в самиздатской – существующей помимо партийного руководства – литературе). Для советского правосудия всякая информация, мнения, "порочащие со­ветский государственный и общественный строй", могут быть только клеветническими измышлениями. Доказа­тельства несоответствия этих "измышлений" действи­тельности по существу не приводятся. Очевидно, это одна из причин, почему суд, как правило, происходит при за­крытых дверях... Никто не должен услышать содержание "клеветнических измышлений"; "измышления" – факти­ческие сведения и мнения, касающиеся существенных сто­рон советского строя, советского образа жизни, скры­ваются от советских людей. Клеймо – "антисоветские клеветнические измышления" стоит, например, на инфор­мации, приводимой в "Хронике текущих событий"... То же самое клеймо стоит на книге А. Авторханова "Техно­логия власти", где восстанавливается история сталиниз­ма, та ее сторона, которая обходится молчанием в советс­кой литературе (в книге используется большое количество советских документов – газеты, стенограммы съездов, пленумов и т. д.). Я читала довольно большое количество самиздатской литературы, но не встречала в ней лжи. Заведомую ложь, клевету я неоднократно обнаруживала – с тех пор как научилась критически относиться к тому, что читаю, слышу, вижу – в советской литературе" (Вольное слово, выпуск 13. "Посев", 1974, стр. 19-20).

В Ногинске судили 26-30 октября 1972 года молодого талантливого советского ученого-астронома Кронида Ар­кадьевича Любарского за то, что он читал "самиздат". Ему дали пять лет заключения в лагерь строгого режима плюс два года ссылки. Свое "Последнее слово" на суде он превратил в обвинительную речь против порядка мракобесия и средневековой охоты за ведьмами. За такую речь в нормальном правовом государстве Любарский получил бы не семь лет заключения, а звание сразу док­тора двух наук – юридических и философских. К сожа­лению, я могу привести из нее только отрывки, касаю­щиеся "Технологии власти". Сначала Любарский конста­тирует, что у правительства существуют два подхода, две оценки, два критерия при рассмотрении одного и того же явления: за чтение одних и тех же книг беспар­тийных наказывают заключением в тюрьму, а других, избранных, поощряют. Он рассказал, что "антисоветские книги издает издательство "Иностранная литература" с грифом "Запрещенная литература": "спрашивается, для кого же запрещенная. Очевидно, не для тех, для которых они публикуются. Это значит, что имеется определенный круг лиц, которые их могут читать или даже обязаны читать. Остальные граждане Советского Союза, по-види­мому, недостаточно грамотны для этого".

Любарский говорит о значении информации для науки: "Информация – это хлеб научных работников. Интеллектуал работает с ней, как крестьянин с землею или рабочий с металлом. Независимое мнение можно составить при условии, что вы располагаете информа­цией. Например, очень важно знать все обстоятельства прихода Сталина к власти, если история должна нас учить. Но на полках книжных магазинов нет книг на эту тему. Вот поэтому я должен обращаться к Авторханову. Или хочется читать что-нибудь о политических процессах. Хотелось бы это читать в газетах, но там ничего нет о них. И вот тогда я обращаюсь к "Хронике". Что вы можете предложить мне вместо этого? Таковы мотивы, которые привели меня в Самиздат. Есть ли Самиздат нормальное явление? Нет, конечно. Он симптом болезни. В обществе с нормальным развитием все вопросы, обсуждаемые в Самиздате, должны подвергаться анализу в газетах. Только в обществе с аномальным развитием толкают обсуждение больных проблем в подполье, при­давая им этим самым окраску нелегальности".

Любарский знает и рецепт, как ликвидировать Сам­издат. Он охотно его сообщает своим судьям: "Как мож­но ликвидировать Самиздат? Он – раковая опухоль в организме с аномальным развитием. Ее не вырежешь проблематическим ножом; здесь имеются только мета­стазы... Можно арестовать дальнейшие дюжины матема­тиков, физиков, астрономов и отправить их в лагерь для производства материальных ценностей. Это не хозяй­ственный метод использования научно-технических кад­ров в период научно-технической революции. Это неэф­фективный метод для ликвидации Самиздата. До сих пор каждый судебный процесс вызывал цепную реакцию новых процессов. Если в 1966 году был только один процесс против Синявского и Даниэля, теперь их насчи­тываются сотни ежегодно (Судья: "Подобной информа­цией суд не располагает"). Самиздат можно только тогда ликвидировать, если поймут, что он не есть каприз неко­торых злонамеренных элементов, а общественное явле­ние, которое соответствует созревшей потребности... Нужно предпринять необходимые меры, чтобы люди не были вынуждены черпать свою информацию из труда Авторханова в Самиздате, а брать открыто из прессы" (Журнал Zeit Bild, № 11, Mai 1974, Bern; из-за отсутствия под руками русского текста я вынужден был делать с немецкого обратный перевод. – А.А.).

Западные путешественники в СССР часто возвраща­ются оттуда с важными сведениями о деятельности подпольного книжного рынка Самиздата. Интересные сведения на этот счет содержатся в статье Марии Садо­вой "Москва сегодня", напечатанной в издаваемом в Па­риже серьезном польском журнале "Культура" (январь 1974 г.). Она сообщает: "На черном рынке (книжном) за Солженицына платят 80 рублей (напомним, что средняя месячная зарплата – 100 рублей). Весьма пользуется спросом религиозная литература – от творений Отцов Церкви до Бердяева и Булгакова. По знакомству можно добраться и до более "засекреченных" политических книг. "Бестселлерами" этого раздела являются вещи Оруэлла и "Технология власти" Авторханова".

Кажется, что единственным политическим процессом в СССР, на котором подсудимые отмежевались от анти­сталинской литературы, был процесс тех, кто, по ут­верждению КГБ, сделал больше всего для ее распростра­нения – процесс в Москве Петра Якира и Виктора Кра­сина в августе 1973 года. Я не склонен их осуждать, нахо­дясь вне непосредственной досягаемости КГБ. К тому же никто не знает обстоятельств, при которых их сломи­ли. Только одно можно сказать уверенно: они воспользо­вались правом слабых, будучи сильнее своих душителей – КГБ.

Можно ли выиграть против КГБ? Безусловно можно, но при одном условии: если вы убедите ваших палачей, что ваши честь и идея вам дороже вашей жизни, как это сделали Григоренко, Буковский, Галансков, Любарский, Мустафа Джемилев, Светличный, Мороз и многие другие. В этом смысле каждый, кто поднимается на борьбу с по­лицейским режимом, – не просто революционер, но и революционер-"самоубийца". Таковыми были русские народовольцы, социалисты-революционеры, даже неко­торые большевики. Но Якир и Красин никакой револю­цией не занимались и никого свергать не собирались. Они хотели придать послесталинскому коммунизму "че­ловеческое лицо" и вот тогда только они увидели его звериный лик. Увидев, капитулировали – настолько он оказался чудовищным. Осуждать их может лишь тот, кто в равных условиях доказал обратное.

Поведение Якира и Красина на суде наглядно про­демонстрировало перед всем миром то, что мы всегда знали: Сталин не умер, он только переоделся, причесался и, как это метко заметили западные карикатуристы, усы приставил к бровям. И получился: "Брежнев – Сталин сегодня", не по классу инквизиции – тут уж никому не дано догнать покойника, – а по классу перевоплощения.

Суд в Москве над Якиром и Красиным открылся 27 августа 1973 года и продолжался три дня. На столе лежало их уголовное дело в 150 томах.

В сообщении ТАСС от 27 августа говорилось: "Петр Якир и Виктор Красин предстали сегодня перед колле­гией по уголовным делам Московского городского суда. Они обвиняются в сотрудничестве с "Народно-трудовым союзом", ставящим целью свержение существующего в СССР строя... Якир и Красин полностью признали себя виновными... Так называемого "Демократического дви­жения", якобы представляющего оппозицию властям, в Советском Союзе не существует, заявил Якир. Как и Кра­син, он назвал это выдумкой буржуазной пропаганды... Подсудимые с горечью признали: какие бы "демократи­ческие идеи" ни пытались они распространять, все эти "идеи" оказывались разработанными в НТС. Среди лите­ратуры, рекомендованной этим антисоветским центром и рядом связанных с ним организаций, а также радио­станцией "Свобода" для нелегального распространения, была книга "Технология власти" Авторханова, предателя Родины, служившего в годы второй мировой войны в гитлеровских карательных отрядах и участвовавшего, в частности, в массовом истреблении евреев". (Я, собствен­но, не понимаю логики ТАСС, почему я должен убивать евреев, тогда как Кавказ завоевали не евреи, а русские, геноциду кавказские народы подвергли тоже не евреи, а обрусевшие грузины Сталин и Берия.)

Коммунистические газеты Восточной Европы, в том числе и югославская газета "Борьба" (30.08.1973) целиком воспроизвели эту, данную ТАСС, характеристику моей личности, но газета "Известия" выбросила ее, заменив более "мягкой" формулой: "Свидетель В. В. Кожаринов рассказал о том, как было организовано размно­жение антисоветских материалов Якиром и Красиным, в частности, книги предателя родины Авторханова, слу­жившего в гитлеровских карательных отрядах" ("Изве­стия", 31.8.1973). Таким образом, "массовое истребление евреев", по ТАСС, на страницах "Известий" не состоя­лось. По-видимому, редакция решила, что врать тоже надо если не в меру, то умеючи. Зато западная печать не поверила ТАСС на слово. Она считается не с инсинуаци­ей, а с фактами. Я читал, например, статью из Москвы специального корреспондента "Нью-Йорк тайме" и "Интернешонал геральд трибьюн" (28.07.73) Теодора Шабада о процессе Якира, в которой приводилось обвинение ТАСС против моей книги, но моя биография была рас­сказана правильно.

Но правило "клевещи, клевещи, что-нибудь да и при­станет" явно подвело кагебистов. Еще суд не кончился, а на Западе писали (не мы, эмигранты, а поклонники Брежнева по "детанту"), что Московский процесс Якира 1973 года со всеми этими "искренними признаниями" по существу есть второе издание процесса его знаменитого отца в 1937 году!

Вот после такой отрицательной реакции Запада ре­жиссеры всей этой трагикомедии – через неделю после суда – решили удивить корреспондентов сенсацией: "по просьбе осужденных им разрешили выступить перед иностранными корреспондентами". Эта пресс-конферен­ция передавалась в западных телевизионных передачах. Впечатление: Ежов, Берия и Сталин ожили в одном Анд­ропове: варварская сцена фальшивых показаний несчаст­ных жертв затмила собою все достижения чекистской техники 1937 года. Якир и Красин огласили на пресс-конференции письменные заявления, "как они дошли до жизни такой". Внешне – никакой принужденности, ника­ких следов пыток, но говорят явную неправду. В уста ученого-экономиста Красина вложили даже и маркси­стское объяснение его "падению". Его заставили сказать: "Может быть поставлен вопрос: как могло во мне, чело­веке, выросшем при советской власти, воспитанном со­ветской школой и университетом, возникнуть чувство враждебности по отношению к советской власти? Здесь сыграло роль, что я был обижен арестом отца в 1937 году (он реабилитирован) и недоволен собственным не­винным арестом в 1949 году. Еще молодым человеком я попал в лагере под влияние враждебных советской власти людей (представителей армии Власова, банды Бандеры и т. д.), от которых я воспринял враждебное отношение к советскому порядку. После освобождения я жил по своей вине в духовной изоляции от нашего об­щества, интересовался в первую очередь передачами за­рубежных радиостанций, которые часто носили анти­советский характер, заграничной контрабандной литера­турой, в которой обосновывалось отрицание советского порядка. Я хочу сослаться в этой связи только на обще­известные книги, как "Новый класс" Джиласа н "Техно­логия власти" Авторханова" ("Suddeutsche Zeitung", 8-9 сентября 1973 г.; курсив мой. – А.А.).

Так и хочется крикнуть: "Какая справедливая совет­ская власть: сама убивает людей и сама же их реабили­тирует!" Эту каннибальскую философию об убийстве отца ("он реабилитирован") вложили в уста Красина сами кагебисты. Очутившись на Западе, Красин отказался от своих показаний на суде и выступления на пресс-кон­ференции, сообщив, что они были навязаны ему кагебистами под угрозой расстрела.

В 1974 и 1975 годах по СССР пошла новая волна арестов инакомыслящих, которая продолжалась до само­го конца года.

В декабре 1974 года материалы Самиздата сообщили о новом процессе: "В октябре 1974 г. в Риге состоялся суд над математиком Л. Ладыженским и инженером Ф. Коровиным. Обвиняемым инкриминировалось чтение и распространение "антисоветской литературы" (произве­дения Авторханова, Амальрика, Даниэля, Конквеста, Мо­роза, Синявского, Солженицына ("Посев", № 12, 1974, стр. 11). В марте 1976 года, через год после ареста, поса­жен в психиатрическую больницу сын крупного партий­ного работника – Вячеслав Игрунов – за то, что хранил у себя в Крыму и Одессе (в доме отца) самиздатскую литературу, в том числе "Архипелаг ГУЛаг", "Все те­чет..." Гроссмана, фотопленки книги Авторханова, двух­томник Мандельштама" ("Хроника текущих событий", № 38, 1976).

В опустевшие на время сталинские концлагеря теперь опять гонят эшелон за эшелоном интеллектуалов, един­ственная вина которых состоит в том, что они и всерьез поверили, что разоблачение Сталина и сталинского ре­жима на XX и XXII съездах не театральная мистифика­ция, а выстраданная десятками миллионов сталинских жертв великая правда. Гордость страны – Галансков, Буковский, Горбаневская, Дремлюга, Делоне, Литвинов, Чорновил, Айрикян, Любарский, Плющ, Амальрик, Мо­роз, Светличный, Джемилев, Марченко, Ковалев, Твердо-хлебов, Осипов, – имя им легион, – которые в парла­ментах любого правового государства на Западе достойно украшали бы скамью лидеров оппозиции, как олицетворе­ние национальной совести, или талантливо возглавляли бы свободную печать, как бдительное око общественного контроля над правительством, – либо обрекают на мед­ленную гибель в расцвете молодых лет, как Юрия Галанскова, либо принуждают покинуть собственную страну. Алхимики из КГБ додумались даже до того, до чего не додумался сам "корифей": они покрывают страну сетью сумасшедших домов, в которых чекистские медики зале­чивают разными препаратами совершенно нормальных людей до потери ими рассудка. Сколько времени изверги в врачебных халатах терзали душу и тело нормальнейшего из всех советских людей – человека с душой поэта, совестью святого и мужеством богатыря – ген. Григоренко!

"Оттепель" так и не состоялась. Заморозки начинают сгущаться в глыбы ледникового периода сталинщины. Сталинские диадохи, чекистские башибузуки и их идео­логические шаманы торжествуют сегодня "второе при­шествие Сталина". Этим оправдано и второе издание "Технологии власти".

В этой книге текст первого издания идет целиком без изменения, кроме чисто технических исправлений и ма­ленькой вставки на стр. 466-469. По просьбе издательства, автор дополнил книгу новой главой: "От Хрущева к Брежневу". В основе этой главы лежат политические анализы, излагавшиеся автором в течение нескольких лет на научных конференциях и симпозиумах, посвященных послесталинской "технологии власти".

1976 г. А. Авторханов

Часть первая

БУХАРИН ПРОТИВ СТАЛИНА

I. НАЧАЛО КОНЦА

Еще в обеденный перерыв нам сообщили, что в шесть часов вечера состоится экстренная и весьма важная лек­ция. Тема лекции не была названа, и имя лектора дер­жалось в тайне. Однако нас предупредили, что явка для всех студентов Института красной профессуры (ИКП) обязательна. Пропуск на лекцию – по партийным биле­там с дополнительным предъявлением студенческих удо­стоверений.

Столь строгий порядок слушания лекции и инкогнито лектора вызвали всеобщий интерес. Начали гадать, су­дить и рядить. Некоторые обращались даже лично к рек­тору ИКП, Михаилу Николаевичу Покровскому, но тщетно.

Само здание ИКП (до революции в нем помещался лицей имени цесаревича Николая – Москва, Остоженка, 53) начало принимать торжественный вид. Наскоро сочи­нялись лозунги, и их старательно выводили белой крас­кой на красных полотнищах. Вывешивались портреты основоположников марксизма, исполненные масляными красками и одолженные, видимо, по столь торжествен­ному поводу у других высоких учреждений. Уборщицы мыли и натирали "во внеочередном порядке" полы. Ра­бочие чистили двор. Библиотекарши выставляли лучшие книги. Трубочисты лазили по крышам, профессора заняли очередь у парикмахера.

Мы продолжали гадать: в связи с чем устраивается вся эта "потемкинщина". Старожилы-уборщицы расска­зывают нам, что подобный переполох происходил у них в случае "высочайшего визита", но ведь Зиновьев, Буха­рин, Угланов бывают здесь запросто, следовательно, приезжает не кто иной, как сам Михаил Иванович "Калиныч" – подсказывали нам уборщицы.

Однако если в глазах "простого народа" Калинин был "красным царем", то мы, "красные профессора", измеряли вождей революции по несколько иному мас­штабу – политическому и теоретическому. И, с точки зрения этого масштаба, нам казалось, что "Калиныч", хотя и симпатичный старичок, но как политик – чужая тень, а как теоретик – круглый нуль. Впрочем, визит "президента" – тоже событие для Института. Мы го­товы были снисходительно выслушать и Калинина.

Я занимал комнату в общежитии ИКП на Пирогов­ке. Чтобы не опоздать на важную лекцию, я приехал на полчаса раньше. И неожиданно для себя застал Инсти­тут в великом трауре.

В коридорах толпились студенты и тихо, почти шепо­том, разговаривали о чем-то таинственном. Профессора успели побриться, но веселее от этого не стали. Торжест­венная печаль переживаемого момента лишь еще резче подчеркивалась видом их свежевыбритых лиц. Они гово­рили на темы истории древних вавилонян – "беспартий­ная" тема, казалось, была нарочито выбрана, чтобы уйти подальше в глубь веков от неприятной современ­ности. Уборщицы, уже в белых халатах и красных пла­точках, поглядывали исподтишка то на студентов, то на профессоров, явно недоумевая, чего это люди повесили носы накануне столь великого события.

Только наш всеобщий любимец – швейцар Дедодуб – стоял на своем "революционном посту" спокойно и невозмутимо. Не без важности любил он повторять:

– Честно служил четырем царям и всех четырех пережил.

– Последним был Николай Кровавый. Сколько же вам выходит тогда лет, Дедодуб? – спросил я его однажды.

– Последним был Ленин, – увильнул он от прямого ответа.

Между прочим, когда я начинал просвещать Дедодуба, говоря, что Ленин вовсе не был царем, а был самым обыкновенным человеком, которого революция избрала своим вождем, старик ехидно улыбался, приговаривая:

– Да, Николай был человеком, Ленин был человеком, я тоже человек. А вот вы книжники, талмудисты. В книжках родились, в книжках и умрете, не послужив ни царям, ни людям, ни даже себе самим... Ох, жалкий народ этот книжный народ...

Но сегодня Дедодуб был именинником и готовился с достоинством открыть дверь перед пятым царем – Михаилом Ивановичем Калининым. Траур Института до него явно не доходил.

Между тем, Институт все больше погружался во тьму.

Порывшись некоторое время в эмигрантских газетах в парткабинете, я направился в актовый зал. Шептав­шимся по углам я на ходу бросил:

– Скоро шесть, пойдемте на лекцию.

Но зал был наглухо закрыт. У входа караулило не­знакомое мне лицо в штатском. Я вернулся к толпе и спросил:

– В чем дело? Будет лекция?

Никто не обратил внимания на вопрос. Только мой друг Сорокин подошел ко мне и едва слышным голосом процедил сквозь зубы:

– Дело плохо, очень плохо.

– А именно?

– Не знаю...

– Почему же ты думаешь, что плохо?

– Не думаю, а знаю.

– Так говори же, в чем, в конце концов, дело?

– Не знаю.

Отчаявшись узнать у Сорокина что-либо путное, я направился в учебную часть. Наша секретарша Елена Петровна, всегда веселая и предупредительная, на этот раз была тоже явно не в духе.

– Зубная боль? – спросил я.

– Хуже, – ответила она.

– Будет лекция?

– Не знаю.

– Простите, Елена Петровна, но я ничего не могу понять. Что у нас тут, "заговор глухонемых" организовался, что ли? Или мы находимся у порога всеобщего столпотворения?

– Вы попали в точку.

– То есть? – спрашиваю я.

– Значит: заговор и столпотворение.

В ее тоне не было даже намека на иронию.

Вошедший секретарь партийной ячейки ИКП Орлов попросил доложить Михаилу Николаевичу, что заседание бюро будет в парткабинете и что все ждут только его.

– А лекция? – спросил я Орлова.

– Будет в семь часов.

– Можно присутствовать на бюро, товарищ Орлов?

Орлов пробормотал себе под нос что-то вроде: "чего, мол, жужжишь, как назойливая муха" – и вышел.

Елена Петровна ушла докладывать Покровскому. Я же, мучимый любопытством, решил все-таки попытать счастья и направился в парткабинет.

Я догнал Орлова почти у двери парткабинета. Орлов был старшекурсником, "профессор без пяти минут", как мы в шутку величали выпускников. Он смерил меня с ног до головы, словно видел в первый раз, но не ска­зал ничего. Мы с самого начала невзлюбили друг друга: я его – за высокомерие, он меня – за непочтитель­ность. Я вошел в парткабинет.

Там собралось уже много людей и все сидели молча. Я опять начал рыться в тех же самых газетах в ожида­нии того, что произойдет дальше. Во мне говорило уже не любопытство, а упрямство. Если Орлов скажет: уходи – останусь; если же ничего не скажет – уйду сам.

Но Орлову, видно, было не до меня. Когда вошел Покровский в сопровождении секретаря Краснопреснен­ского райкома Никитина, все ожили. Орлов попросил членов бюро занять места и объявил заседание откры­тым. Речь его была краткая, но очень ядовитая.

– Величайшее злодеяние, о котором мы сейчас узна­ли, является делом рук белогвардейской банды оппо­зиционеров...

Мне показалось, что при словах "белогвардейской банды" он окинул меня тем же злым взглядом, что и у входа в кабинет. А я вот как бы назло сегодня только и копаюсь в этих проклятых "белогвардейских" газетах! – промелькнула у меня мысль.

– ...Мы должны эту банду выловить и уничто­жить... Она имеет своих агентов и в ИКП...

Когда Орлов сказал "агентов", наши взгляды встре­тились, может быть, конечно, случайно.

Однако чем больше Орлов входил в азарт красноре­чия, тем более я убеждался, что наши взгляды встре­тились действительно случайно. Он как бы обращался к каждому в отдельности: "не ты ли этот самый агент?" Ко всеобщему удовольствию, Михаил Николаевич прер­вал оратора и сказал, что прежде чем обсуждать воп­рос, он считает нужным посетить актовый зал для ос­мотра, так как не все присутствующие в курсе дела.

Мы перешли в актовый зал на втором этаже. Вот теперь-то я понял, наконец, в чем дело.

На задней стене, за лекторской трибуной, висел на­писанный, кажется, известным Бродским портрет Ста­лина. Он был изображен во весь рост, но, увы... обез­главлен. Неуклюже вырезанная, видимо, каким-то тупым орудием голова валялась тут же, на полу. На груди Ста­лина, прямо над рукой, по-наполеоновски заложенной за борт знаменитой шинели, была прикреплена надпись из вырезанных газетных букв:

"Пролетариату нечего терять, кроме головы Сталина. Пролетарии всех стран, радуйтесь!"

На заседании бюро многие доказывали, что "казнь Сталина" является провокационной демонстрацией анти­партийных групп в ИКП. В отношении организационных мер решили пока ограничиться тем, чтобы создать пар­тийную комиссию для расследования дела. Секретарь райкома Никитин даже рекомендовал не принимать слиш­ком близко к сердцу поступок, который, может быть, является просто "хулиганским актом". Во время этих слов Никитина я уже сам вонзил взгляд в Орлова. Будь Орлов физиономистом, он легко прочел бы в этом взгляде: "видишь, как ты вечно любишь загибать, никакой белогвардейщины, а просто хулиганство".

На место обезглавленного Сталина принесли откуда-то новый портрет, на котором Сталин изображен вмес­те с Лениным в Горках в 1922 году: копия с известного фотографического снимка. Поэтому пришлось убрать отдельный портрет Ленина. Соответственно переместили Маркса и Энгельса. Появился и портрет председателя Совнаркома А.И. Рыкова, который первоначально отсут­ствовал. Институт снял траур.

Тем временем начали съезжаться к нам гости: сту­денты Коммунистического университета им. Я.М.Сверд­лова, аспиранты и научные сотрудники Коммунисти­ческой академии и РАНИИОН (Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук). Они тоже должны были присутствовать на пред­стоящей лекции. Мы не были заранее извещены, что все четыре высшие школы будут слушать эту лекцию вместе. Тем более возрастал интерес к самой лекции. Свердловцы и комакадемики были так же мало осведом­лены о теме, как и мы. Многие из них спрашивали нас, кто и что должен читать.

Актовый зал уже был переполнен. Многие должны были стоять в проходе и по сторонам, опоздавших не пускали вообще. Мы с моим другом Сорокиным пре­дусмотрительно заняли места в первом ряду, но пришел Михаил Николаевич, который вежливо объявил, что пер­вый ряд предназначен для гостей.

– Дискриминация прав человека и гражданина, – съязвил Сорокин и, зло посмотрев на гостей – свердловцев и комакадемиков, – встал с места.

Но когда гости толпой двинулись на первый ряд, Михаил Николаевич объяснил, что свердловцы и комака­демики – не гости, а свои, гости же скоро приедут. Тем временем мы уже успели захватить места в третьем ряду, которые были освобождены свердловцами, ринувшимися было на первые места.

– Идут, – сказал вдруг Сорокин.

Я обернулся к двери. Раздались громкие аплодисменты. К первым рядам двигалась торжественная про­цессия гостей. В зале кричали:

– Да здравствует ленинский ЦК! Ура соратникам и ученикам Ленина! Да здравствует Политбюро!

Крики "ура" и аплодисменты нарастали все больше и больше. Когда один из гостей крикнул:

– Да здравствует Институт красной профессуры – теоретический штаб ЦК ВКП(б)!, – неподдельный энтузиазм перешел в экстаз. Гости апло­дировали нам, а мы аплодировали гостям.

– Да здравствует коллективный вождь, учитель и организатор ВКП(б) – ленинский ЦК! Ура, товарищи! — крикнул с трибуны Орлов.

– Ура, ура, ура-а-а-а! – прокричали мы в ответ.

Тряся седой бородой, вышел на трибуну Покров­ский и занял председательское место. Раздался звонок.

Гости сели, сели и мы. Водворилась могильная тишина.

Председатель тихо, но членораздельно объявил:

– Слово для доклада имеет товарищ Сталин.

Это было 28 мая 1928 года. Доклад назывался "На хлебном фронте"1 . [1 И. Сталин. Вопросы ленинизма. Из беседы со студентами Института красной профессуры, Свердловского университета и Комакадемии.)

Я впервые видел человека, о котором раньше слышал только то, что он по должности – генеральный секретарь ЦК, а по национальности – гру­зин. Правда, я внимательно изучал в свое время его лек­ции "Об основах ленинизма" 1924 года в Свердловском университете. Хотя Сталин выступал в них как простой комментатор Ленина, но мне казалось тогда, что у этого комментатора железная логика в интерпретации лени­низма и сухой реализм в собственных выводах.

Тогда никто не думал и даже не предполагал, что "Сталин – Ленин сегодня", как это подобострастно установил потом Анри Барбюс. Если бы Сталин умер тогда, то о нем теперь уже давно забыли бы даже в его собственной партии. Сталин еще не был не только Ле­ниным, но и самим собою. С исторической точки зрения,

за ним числилась только одна явная заслуга или, если угодно, одно явное преступление: участие в октябрьском заговоре, причем – в роли намного ниже Троцкого и нес­колько выше какого-нибудь Шкирятова. В 1928 году Ста­лин был тем, кем был Муссолини накануне римского по­хода, а Гитлер – перед 30 января 1933 года. Правда, в кругах более посвященных его не называли иначе как "шашлычником", намекая не столько на кавказскую кух­ню, сколько на профессию "мясника". Но для большин­ства Сталина тогда не было, был все еще Джугашвили.

Мы были разочарованы тем, что беседа предполага­лась на не совсем академическую тему – "На хлебном фронте". Мы ожидали чего-то вроде "китайской револю­ции" (эта тема была тогда в большой моде), или "такти­ка и стратегия Коминтерна", а тут нам предлагают раз­жевывать "хлеб насущный", да еще и выслушивать ста­тистические подсчеты! Увы, года через два эта лекция дошла до сознания последнего крестьянина в стране. Ока­зывается, мы присутствовали при историческом событии. Сталин изложил нам впервые свой план будущей "колхоз­ной революции" и положил этим начало конца нэпа.

Сталин, видимо, учитывал наше настроение и, преж­де чем приступить к самому докладу, сделал ряд ого­ворок:

– Вы, вероятно, ждете от меня, – сказал он, – теоретического доклада на высокие темы. Но я вас дол­жен разочаровать... Во-первых, я не теоретик, а практик. Во-вторых, я держусь марксистского правила: "один дей­ствительно революционный шаг выше дюжины теорети­ческих программ"... И вот тема, которая мною избрана по поручению ЦК для доклада здесь, и является практи­ческой, но революционной темой: хлеб. От того, как мы разрешим проблему хлеба, зависит не только судьба со­ветской власти, но и мировой революции. Ведь мировая революция может питаться только советским хлебом.

Эти последние слова мне запомнились накрепко.

Сталин говорил тихо, монотонно и с большими пау­зами, как бы стараясь не столько подбирать слова и фор­мулировки, сколько не сказать ничего лишнего. Он, казалось, читал вслух неписанную часть текста своего докла­да. Конечно, у Сталина был грузинский акцент, что было особенно заметно в тех случаях, когда он волновался. В спокойном эпическом рассказе он умел смягчать свое про­изношение.

После вводного слова Сталин уже читал заранее на­писанный текст доклада. Он избрал свой излюбленный метод собеседования: "вопросы и ответы". Большинство из "вопросов" было тоже сочинено самим Сталиным от нашего имени, а многие из вопросов, которые были ему действительно заданы после окончания доклада, вообще не вошли в текст доклада, опубликованного в прессе.

Основной вопрос доклада был следующий: что нужно делать, чтобы советская власть получила от крестьян больше хлеба и по возможности даром? Иначе говоря: существуют ли возможности и пути превратить крестья­нина, свободного труженика на частном наделе, в кре­стьянина-производителя на государственной земле?

В ответ на этот вопрос Сталин и огласил впервые свою программу "колхозов и совхозов". Как обычно в подобных случаях, Сталин ссылался на Ленина и доказы­вал, что единственный выход для советской власти с це­лью увеличения производства товарного хлеба в сельском хозяйстве – это переход к коллективным формам хозяй­ства, это – коллективизация крестьянства. О "ликвида­ции кулачества" Сталин еще не говорил, ограничиваясь ленинской формулой: "опора на бедноту, союз с середня­ком и борьба с кулачеством". Короче: нэп кончается. "В городе – социалистическая индустриализация, в деревне – "колхозная революция", – таков был смысл доклада.

Едва ли он сам представлял себе тогда, во что все это выльется конкретно и какие будут издержки этого слож­ного процесса. Но еще меньше представляли себе мы, "теоретики".

Сталин говорил уже около двух часов подряд, часто пил воду. И когда он очередной раз потянулся к графину, воды уже не оказалось. В зале раздался смех. Кто-то из президиума подал Сталину новый графин – Сталин жадно выпил почти полный стакан и, обращаясь к аудитории, лукаво посмеялся и сам:

– Вот видите, хорошо смеется тот, кто смеется последним! Впрочем, могу обрадовать вас, я кончил.

Раздались аплодисменты.

Председатель объявил десятиминутный перерыв. Во­просы он просил задавать в письменной форме. Мы вы­шли из зала.

– Мы казнили лишь портрет Сталина, – так об­общил свое впечатление от доклада Сорокин, – а Сталин похоронил дух ленинизма.

Это замечание меня взбесило. Я знал Сорокина как закоренелого нигилиста, для которого все земные автори­теты – ничто, если речь идет об обосновании его собст­венной теории. Даже Маркса он любил поправлять и ло­вить на противоречиях. Про Ленина он имел обыкновение кстати и некстати повторять стандартную фразу: "Ленин тоже ошибался". Ну, куда теперь Сталину состязаться с Сорокиным!

– Гениальнейший товарищ Сорокин! Скажите, в чем вы видите похороны духа ленинизма товарищем Стали­ным? – спросил я иронически-официальным тоном.

– А ты и не заметил?

– Нет.

– Да, брат, слона-то ты и не приметил. А вот ска­жи, в чем сущность "кооперативного плана" Ленина?

– Его изложил Сталин, – ответил я.

– Не изложил, а исказил. То есть попросту сфаль­сифицировал.

– Ты не мудрствуй, а скажи членораздельно, в чем ты видишь сталинскую фальсификацию! – продолжал я добиваться.

– "Кооперативный план" для Ленина – не колхозы, не совхозы и не коммуны, а рабочие кооперативы в горо­де и крестьянская торговая кооперация в деревне при со­хранении командных высот в руках пролетарского госу­дарства. "Кооперативный план" Ленина лежит в сфере обращения, а Сталин хочет перевести его в сферу произ­водства, для чего ему и пришлось выдумать три формы кооперации: снабженческую, сбытовую и производствен­но-колхозную. Вот эту последнюю, третью форму до­кладчик считает ленинской высшей формой кооперации, к которой мы должны перейти теперь. Ведь это прямое глумление над памятью Ленина и жонглерство понятия­ми. Ведь Ленин даже не знал слова "колхоз", а Сталин приписывает ему теперь целый план. Ну и орел же этот твой земляк, – заключил Сорокин свою речь.

– Да, Кавказ – родина орлов, – не без гордости ответил я.

– Но на Кавказе, кажется, ишаки тоже водятся, – заметил мой друг.

Раздался звонок. Мы двинулись в зал. Перед Стали­ным лежала кучка бумажек. Он разбил вопросы на три группы: "принципиальные", "технические" и "вопросы не по существу" (к последней категории большевики всегда относили вопросы, на которые почему-либо считали не­выгодным или неудобным отвечать). Сталин сказал, что он ответит на вопросы первых двух групп, а вопросы третьей группы отводит, как не относящиеся к делу. Но собрание больше всего занимали именно эти вопросы "не по существу". Все вопросы Сталин вынужден был огла­сить.

Я сейчас весьма смутно помню содержание этих во­просов. Помню хорошо только то, что спор шел вокруг основной проблемы доклада: что такое колхозы и как Сталин мыслит себе их создание? В одной из записок спрашивали Сталина приблизительно так:

"Если крестьяне откажутся добровольно признать Ваш план коллективизации, то стоите ли Вы на точке зре­ния насильственной коллективизации?"

Сталин на это ответил формулой Ленина:

– "Диктатура пролетариата есть неограниченная власть, основанная на насилии".

– Значит, долой нэп и назад к "военному коммуниз­му"? – крикнул кто-то в зале.

Сталин не ответил на реплику.

Другая записка, но уже анонимная, спрашивала:

"Ленин говорил, что мы ввели нэп всерьез и надолго и требовал "архимедленности и архиосторожности" в от­ношении кооперирования крестьянства, а Вы требуете форсирования темпа коллективизации. Кто из вас прав: Ленин или Вы?"

На это Сталин ответил резко и закончил свой ответ грубым выпадом:

– Ленинизм – не Библия, а диалектика. Постоянной величиной в нашей политике является собственно наша стратегия – борьба за коммунизм. Тактику мы меняли и будем менять даже радикально, когда это диктуется инте­ресами стратегии. Если автор записки этой аксиомы не понимает, то рекомендую ему покинуть ИКП, чтобы начать свою профессорскую карьеру с азов ленинизма в совпартшколе.

Автором записки был Сорокин.

Из вопросов "не по существу" помню два: автор од­ного из них просил Сталина рассказать содержание пред­смертного письма троцкиста Иоффе, покончившего само­убийством, а другой аноним просил разъяснить ему, "по­чему органам ОГПУ, вопреки указаниям Ленина, разре­шено создать свою агентурную сеть и в рядах партии?" Оба эти вопроса, конечно, остались без ответа.

Беседа закончилась. Сидевшие в первом ряду припод­нялись. Хозяин собрания, Михаил Николаевич, видимо, весьма довольный благополучным исходом собрания, с добродушной улыбкой ученого патриарха, тепло и за­просто пожал руку Сталину. Потом обратился к собра­нию:

– Друзья мои, поблагодарим Иосифа Виссарионови­ча за интересный доклад, а наших дорогих гостей, членов Центрального Комитета, – за визит.

Сидящие в президиуме Молотов, Угланов, партий­ный "Фукидид" Емельян Ярославский, всегда сосредото­ченный и несколько сухой, редактор правительственных "Известий" Скворцов-Степанов начали аплодировать, что было подхвачено первым рядом сталинских сторонников – Поспеловым, Адоратским, Савельевым, Стецким, Криницким, – и поддержано всеми нами в зале. В зале апло­дировали из вежливости, в первых рядах – по убеждению, в президиуме – из коллегиальности. Бесподобен был Орлов: когда уже умолк весь зал, он все еще продол­жал аплодировать, покраснев от натуги...

Сталинская свита ринулась к хозяину. Одни восхи­щались глубиной доклада, другие возмущались вопросами "не по существу". Сталин учтиво улыбался, но в прения не вступал.

Чуть в стороне стоял с Покровским Молотов и си­лился ему что-то доказать; тут я впервые узнал, что Мо­лотов слегка заикается. В ответ на какую-то просьбу Ми­хаила Николаевича Молотов обратился к Сталину с во­просом. Вопроса я не слышал, но видел, как Сталин по­вернулся в сторону Покровского и одобрительно кивнул головой. Ректор обратился в зал:

– Членов бюро партийной ячейки ИКП прошу ко мне!

Сорокина подозвал сам Сталин. Он знал его еще по гражданской войне и по работе в Секретариате ЦК. Они поздоровались и Сталин по-отечески хлопал по плечу то­го, кого он еще несколько минут тому назад, сам об этом не зная, уничтожил своим убийственным ответом. Когда начали собираться тузы Института вокруг членов ЦК, Сорокин попрощался со Сталиным и отошел.

Началось представление. Задыхаясь от старческой астмы и усердствуя в характеристике "борцов парада", Покровский начал аттестацию:

– Экономист Орлов! Секретарь партячейки ИКП. Высокий, тощий, с повадками артиста и лицом пья­ницы, наш местный вождь быстро подскочил к Сталину и, не подождав, первый протянул ему руку. Сталин, по­жав ее, хотел уже подать руку следующему, но Орлов все еще не выпускал его руки.

– Философ Юдин! Секретарь партячейки философс­кого отделения.

Это было первое знакомство Сталина с будущим его теоретиком.

– Философ Константинов! Член бюро ячейки ИКП.

– Литератор и историк Щербаков! Член бюро ячей­ки...

Литературная деятельность этого человека заключа­лась в обильном писании секретных сводок по институтс­ким делам в ЦК, за что он дослужился впоследствии до сана члена Политбюро. Сам он на собраниях никогда не выступал.

– Историк Панкратова! Выпускница ИКП и ассис­тентка по кафедре русской истории.

Сталин хотел с нею разговориться, но она, "буржуаз­ная либералка", как мы ее называли, худая и щупленькая, совсем растаяла. Впоследствии эта "буржуазная либерал­ка" через ряд побед и поражений, разоблачений и само­бичеваний (я еще не видел никого, кто бы так талантливо бичевал самого себя, как она) добралась до сталинского ареопага: она – член ЦК КПСС.

– Философ Митин!

Невзрачный, худой, с чахоточным лицом Митин по пояс согнулся перед Сталиным, как придворный слуга перед грозным владыкой. Сейчас он тоже член ЦК.

Стэн, Карев, Мехлис поздоровались сами, как старые знакомые.

Парад кончился.

Пока мы возились у вешалки, Сталин вышел со сви­той, и караван лимузинов тронулся по Садовому кольцу.

Я вспомнил о Дедодубе. С какой важностью, как стоически стоял он на своем посту!

– Ну как, дед? Видел царя? – спросил его Сорокин.

– Калиныча не было, я его знаю лично, – разоча­рованно сказал дед.

– Но ведь Сталин – тоже царь, – настаивал на своем Сорокин.

– Может, он и царь, но не Калиныч, – сухо ответил дед.

II. "ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ШТАБ" ЦК ВКП(б)

Институт красной профессуры по своей учебно-иссле­довательской программе был первой советской аспиран­турой по подготовке будущих красных профессоров – преподавателей университетов и социально-экономичес­ких высших учебных заведений. Создан он был по инициа­тиве первого марксистского историка, члена Академии наук СССР при Сталине – Михаила Николаевича По­кровского.

Покровский определился как марксистский историк еще задолго до революции. Приват-доцент Московского университета, он выступил с самого начала как предста­витель марксистского мировоззрения в русской историчес­кой науке. Его основной труд – "Русская история с древ­нейших времен" (четыре тома) – вышел еще до револю­ции. В этой работе Покровский радикально разошелся со всеми существующими историческими школами в оценке исторического процесса. По своей методологии он был представителем своеобразно понятого им исторического материализма (противники слева считают его материа­лизм "экономическим материализмом"). В анализе исто­рических событий Покровский стал на классовую точку зрения.

После революции Покровский, заняв пост заместите­ля наркома просвещения (Покровский был членом партии большевиков с 1905 г.), становится и шефом научных учреждений, руководя при Наркомпросе Государствен­ным Ученым Советом. Разумеется, он признавался одно­временно и официальным главой советской исторической науки. Но сторонниками этой науки из советских специа­листов в Советской России, кроме самого Покровского, были только одиночки-историки из числа членов партии. Представители старых русских исторических школ не признавали ни авторитета Покровского, ни его историчес­кой концепции. Собственно, поэтому пришлось упразд­нить на время вообще историческую науку в России (за­крытие исторических факультетов в университетах, изъ­ятие преподавания исторической науки из средних школ и замена ее другой дисциплиной, так называемым "об­ществоведением" и т. д.).

Это поставило перед советской властью первооче­редную задачу: подготовку собственных научных кадров не только в области истории, но и для других общест­венных наук. Этой цели должны были служить органи­зованные – по инициативе того же Покровского – новые учреждения: Коммунистическая академия, Институт крас­ной профессуры, РАНИИОН и коммунистические уни­верситеты.

Вкратце, но весьма ярко, свою новую историческую концепцию Покровский изложил в однотомной работе "Русская история в самом сжатом очерке", которая вы­держала с 1921 по 1931 год десять изданий.

Ленин сразу оценил "переворот", произведенный Покровским в "русской исторической науке", и поздравил его в специальном письме с этим успехом. Ленин писал:

"Тов. Покровскому. Очень поздравляю Вас с успе­хом: чрезвычайно понравилась мне Ваша новая книга "Русская история в самом сжатом очерке". Оригинальное строение и изложение. Читается с громадным интере­сом. Надо будет, по-моему, перевести на европейские языки. Позволю себе одно маленькое замечание. Чтобы она была учебником (а она должна им стать), надо до­полнить ее хронологическим указателем... Учащийся дол­жен знать и Вашу книгу и указатель... Ваш Ленин"2. [2Русская история в самом сжатом очерке. Партизд., 1933, стр. XII.)

Впоследствии Сталин объявил эту книгу "антиленин­ской" и изъял из обращения.

Декрет об открытии Института красной профессуры был подписан Лениным 11 февраля 1921 года.

Вот краткая справка из Большой Советской Энцик­лопедии:

"Красной Профессуры Институт (ИКП). ИКП впер­вые организован в 1921 г. в Москве, на основании декрета Совнаркома РСФСР от 11.02 1921, подписанного В. И. Лениным. Декретом СНК на ИКП возлагалась задача обеспечить подготовку "красной профессуры для препода­вания в высших школах республики теоретической эко­номии, исторического материализма, развития общест­венных форм, новейшей истории и советского строи­тельства"...

В первый год своего существования ИКП не имел отделений, с 1922 года были организованы отделения: экономическое, историческое и философское; с 1924 – правовое и с 1926 г. – историко-партийное отделения. Наборы 1921 – 1929 гг. давали в ИКП ежегодно от 75 до 140 человек, в большинстве людей с высшим обра­зованием...

Учебная работа в ИКП протекает в форме лекций, семинаров. Курс обучения трехгодичный. По окончании ИКП слушатели сдают государственные экзамены" (БСЭ, 1-е изд., т. 34, стр. 600-601).

В числе многих причин, вызвавших к жизни наше и подобные ему учреждения, была еще и та простая при­чина, что старые научные кадры бойкотировали совет­скую власть. Многие из старых профессоров отказались служить советской власти и ушли во "внутреннюю эми­грацию". Другие открыто объявили войну советской влас­ти, борясь в рядах Добровольческого движения, а когда война закончилась победой большевиков, ушли во внеш­нюю эмиграцию. Третьих большевики сами выслали из России, чтобы избавиться от будущих "заговорщиков".

Но и к оставшимся в России советская власть не питала никакого доверия. "Сколько волка ни корми, он все в лес смотрит!" Я не раз слышал такую характерис­тику старых профессоров из уст советских вероучителей. И даже самые добросовестные из уцелевших старых профессоров, с точки зрения советской власти, не шли дальше популярной в этой среде формулы: мы аполи­тичны, а потому и лояльны.

Простая лояльность, вполне достаточная во время гражданской войны, признавалась совершенно недостаточной после большевистской победы. К тому же, "ло­яльность профессора" могла научить молодежь только лояльности. Этого советская власть никак не могла до­пустить. "Коммунистическое воспитание молодежи" – таков был лозунг, выдвинутый еще Лениным на III съезде комсомола в 1920 году.

Отсюда большевики пришли к выводу, что нужно создать собственную, красную профессуру, которая, учась у руководителей ВКП(б) марксистской теории, будет учиться одновременно у "лояльных" профессоров факти­ческим знаниям. Потом, достаточно подготовившись, они заменят своих "буржуазных профессоров". Тогда дело "коммунистического воспитания" будет в надежных руках.

Уже к началу 1928 года в ИКП были следующие отделения: история, философия и естествознание, эконо­мика, история литературы и критики, мировая политика и мировая экономика, общее отделение. Впоследствии эти отделения (факультеты) были реорганизованы в само­стоятельные институты красной профессуры по спе­циальностям. Среди профессорского состава были вид­нейшие партийные и беспартийные ученые страны, ру­ководители ВКП(б) и Коминтерна. Укажу некоторые имена:

Беспартийные ученые: Рожков, Платонов, Сергеев, Грацианский, Бахрушин, Тарле, Греков, Струве, Крачковский, Марр, Мещанинов, Рубин, Громан, Базаров, Л. Аксельрод, Деборин, Преображенский, Мишулин, Косминский, Тимирязев (сын) и др.

Партийные профессора: Бухарин, Покровский, Луна­чарский, Ярославский, Радек, Крумин, Квиринг, Е. Пре­ображенский, Вышинский, Крыленко, Пашуканис, Берман, Варга, Миф, Бела Кун (Восточная Европа), Эрколи-Тольятти (Юго-Западная Европа), В. Коларов (Балканы), В. Пик (Центральная Европа), Куусинен (Финляндия), Страхов (Китай; русский псевдоним одного китайского коммуниста), еще несколько китайцев и японцев. Перио­дически с докладами в стенах ИКП выступали, кроме названных лиц, – Сталин, Каганович, Калинин, Мануильский, Бубнов, Эйдеман и др.

ИКП предъявлял к поступающим довольно высокие академические требования. Сам прием происходил в по­рядке отбора лучших кандидатов на конкурсных экза­менах из состава лиц, допущенных специальным поста­новлением Мандатной комиссии ЦК ВКП(б). Как пра­вило, требовалось, чтобы кандидат имел образование в объеме университета или соответствующего факуль­тета другой высшей школы. Предварительным условием допущения к устным испытаниям было представление письменной вступительной работы, в которой кандидат должен был показать свою способность и призвание к исследовательской работе. После рассмотрения письмен­ной работы и проведения устных экзаменов экзамена­ционная комиссия ИКП выносила свое заключение, кто из кандидатов и насколько удовлетворяет академическим требованиям Института.

Это заключение шло в ту же Мандатную комиссию ЦК. Мандатная комиссия докладывала весь мандатный материал Оргбюро ЦК ВКП(б), которое выносило окон­чательное постановление о принятии кандидата в ИКП. С этих пор икапист (так назывались студенты ИКП) становился номенклатурным работником ЦК ВКП(б) и заносился в картотеку "руководящего актива". В дальней­шем всякие изменения в жизни этого "руководящего акти­виста" – перевод, командировка, назначение на работу, снятие, арест – могли происходить только с ведома и по постановлению ЦК.

"Теоретический штаб" ЦК – ИКП – дал дейст­вительно много кадров как Сталину, так и его против­никам. Как и при каких обстоятельствах одни икаписты превращались в "соратников и учеников Сталина", а другие во "врагов народа" и "извергов фашизма", – я расскажу дальше. Отмечу лишь пока некоторых из тех и других.

Через ИКП прошли, стали врагами Сталина и погиб­ли в камерах смертников НКВД или в изоляторах конц­лагерей – Слепков, Астров (редакторы журнала "Боль­шевик" и сотрудники Бухарина по газете "Правда"), Айхенвальд, Марецкий, Краваль (секретарь Бухарина), Стецкий (заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), член ЦК), Стэн (член ЦКК), Карев, Бессо­нов, А. Кон, В. Кин (Комакадемия), К. Бутаев, К. Таболов, Самурский, Михайлов (секретари обкомов), Мадьяр, Ломинадзе, Шацкин (Коминтерн). Этот список может быть продолжен до сотни имен. Через ИКП прошли и стали близкими сотрудниками Сталина – А. Щерба­ков (умер на посту члена Политбюро в 1945 г.), Мехлис (член ЦК ВКП(б) и бывший министр Госконтроля), Абалин (гл. редактор журнала "Коммунист"), Федосеев (бывший главный редактор журнала "Большевик"), Алек­сандров (член ЦК и бывший шеф пропаганды), Суслов (секретарь ЦК), Поспелов (бывший главный редактор "Правды", директор Института Маркса-Энгельса-Лени­на, секретарь ЦК), Ильичев (бывший главный редактор "Известий" и "Правды", кандидат ЦК), Митин (член ЦК), Юдин (член ЦК и главный редактор органа Комин-форма, посол в Китае), Константинов (начальник Управ­ления пропаганды и агитации ЦК), Сурков (один из ру­ководителей Союза писателей). Этот список тоже мог бы быть продолжен. Уже эти имена говорят о том, что ИКП был действительно неким "теоретическим шта­бом", где с одинаковым усердием обе стороны (сталин­цы и антисталинцы) разрабатывали, так сказать, "идео­логическую стратегию" будущих внутрипартийных войн.

III. КАДРЫ ПРАВЫХ

В среду правых я был введен моим другом и стар­шекурсником ИКП Сорокиным. Мы часто собирались на квартире известной в тех кругах Королевой.

Зинаида Николаевна Королева не принадлежала к тем знаменитым "кухаркам", которых Ленин призывал "учить­ся управлять государством". По происхождению она была дворянкой, по воспитанию подлинной "гранд-дамой", но по своим политическим взглядам она сделалась самой крайней революционеркой еще с институтской скамьи.

В 1916 году она ушла из медицинского института на фронт в качестве сестры милосердия. Февральская революция застала ее в одном из госпиталей под Кие­вом. Вскоре начали создаваться солдатские революцион­ные комитеты, и она была втянута в работу одного из местных комитетов. Будучи лишь технической секретар­шей, она выполняла весьма важные функции – редак­тировала и сама сочиняла воззвания, приказы и требо­вания местного комитета к солдатам, народу и прави­тельству.

Солдаты ее полюбили за простоту характера, хотя и относились к ней с некоторым недоверием. "Сама бур­жуйка, а кроет буржуев на чем свет стоит, тут что-то неладное, братцы!" Когда однажды такой солдатский разговор дошел до Зинаиды Николаевны, она попросила председателя солдатского комитета созвать экстренный митинг, чтобы сообщить полезную информацию. "В России – революция. Вся Россия – митинг", – писал об этом времени Артем Веселый. Так было и на фрон­тах. Солдаты жили митингами, разжевывая на них два лозунга дня: "война до победного конца" справа и "мир хижинам – война дворцам" слева.

Оба лозунга казались слишком крайними, и средний фронтовик внутренним инстинктом чувствовал, что не­достает какого-то среднего и разумного решения вопроса войны и мира. С тем большей охотой солдатская масса прислушивалась к новым решениям и предложениям. Этим, может быть, и объяснялось, почему митинг, созванный для Зинаиды Николаевны, оказался столь много­людным, что она сперва заколебалась, не отказаться ли ей от своей затеи выступить перед такой многочис­ленной аудиторией. Но друзья по солдатскому комитету ее подбодрили, а председатель комитета сказал и ввод­ную речь, закончив ее словами, вызвавшими веселое оживление: "итак, слово имеет Революция Николаевна, бывшая Королева!" Контакт с массой был найден. Зина­ида Николаевна выступила.

– Я не помню ни одного слова из того, что я тогда говорила. Это был мой первый революционный дебют, и вы себе не можете представить, как ужасно я волно­валась! Когда я предложила созвать митинг, я собиралась рассказать солдатам о русских "революционных бур­жуйках", – о Вере Фигнер, Софии Перовской, Вере За­сулич, Екатерине Кусковой, "бабушке русской револю­ции" Брешко-Брешковской, чтобы рассеять все эти пред­рассудки о "бабах" и "буржуйках". А что я наговорила, не помню, убейте, не помню! Помню только, что с того памятного дня друзья стали меня величать запросто: "Революция Николаевна!"

Так рассказывала сама Зинаида Николаевна об этом эпизоде.

В то время, о котором я рассказываю, она работала в Народном Комиссариате по иностранным делам и пользовалась большим влиянием среди его руководи­телей. Отношения между нею и Сорокиным, с которым она была знакома еще по гражданской войне, были со­вершенно дружескими. Он так же непринужденно бесе­довал с ней о политике, как и на тему о "половом воп­росе". Замечу тут же, что даже в последующие годы реакции, когда за каждым старым большевиком или ге­роем гражданской войны охотилось полдюжины сталин­ских сексотов, отношения между старыми соратниками оставались близкими, что им потом немало повредило. Я бывал у нее часто вместе с Сорокиным и отно­сился к ней с тем благоговением, с каким молодой энту­зиаст может относиться к героям революции.

Близко я узнал Королеву на вечере у нее, на котором приглашенных было немного – один военный с ром­бами, которого присутствующие называли просто "Гене­ралом", его дама с бледным лицом и нахальными гла­зами, член бюро МК Резников, которого многие проро­чили в члены Политбюро, нарком Н. (он был, собст­венно, заместитель наркома, но приличия ради его вели­чали "Наркомом") с женой и мы с Сорокиным. Стол был накрыт чисто по-русски: сытно и обильно, но без претензии на изысканность.

Первый тост предложил "Генерал":

– Меня учили еще мальчиком: не задавай никогда двух вопросов – военному о тайнах его ведомства и пожилой даме о ее возрасте. Но с тех пор меня занимали именно эти два вопроса. Военного я неизменно спраши­вал, чем он занят и скоро ли он займет место своего на­чальника, а даме задаю один и тот же вопрос – довольна ли она "нашим братом", а если нет, то сколько ей лет. Признаюсь, только у Зинаиды Николаевны я не имею успеха. Нас, мужчин, она считает бабами, а себя все еще девочкой. И я согласен с нею – лучше быть прекрасной девочкой, чем бабой с усами. За все, чем дорога нам наша Зинаида Николаевна, за мужество, молодость и дерзание выпьем эти бокалы.

Все дружно чокнулись и залпом выпили, кроме меня и дамы с нахальными глазами. Дама, видимо, косилась на "Генерала", а я на слишком уж полный стакан водки. Вечер быстро принял положенный ему оборот. Тосты чередовались за тостами, а водка глушила перекрестные речи. Если бы не сама хозяйка, которая отрезвляюще действовала на пьяных и опьяняюще на трезвых, равно­весие было бы давно нарушено.

Она вовремя почувствовала нарождающуюся угрозу и, торжественно вручив каждому по бутылке нарзана, пригласила нас в гостиную послушать музыку и сама села за рояль.

– Что же вам сыграть, друзья? – обратилась она к нам, перебирая ноты.

– Похоронный марш! невозмутимо ответил Сорокин. Слова его потонули в веселом хохоте, а "Генерал" еще приговаривал – "гениально, гениально!"

– Охотно, Ваня, только скажи, кого же мы соби­раемся оплакивать, – спросила хозяйка не то с досадой, не то с сочувствием.

– Жалкую гибель великой революции! – ответил полутрезвый Сорокин.

Это был первый звонок к полному отрезвлению. Люди сразу стали задумчивыми. Холодный душ сорокинских слов будто смыл хмель сорокаградусной "рыковки". Даже военный приуныл, покачивая головой.

– Это горькая истина! – читал я на его лице.

Зинаида Николаевна поддалась общему настроению и, начав с "Реквиема" Моцарта, перешла к увертюре "Прометей" Бетховена.

Но дамы запротестовали. Супруга "Наркома", одна из тех, которых бессмертный Гоголь назвал "дамой приятной во всех отношениях", так и заявила: "Что же это, мы собрались отпраздновать день рождения Зинаи­ды Николаевны или устроить кладбищенский концерт?" При этих словах она подошла к хозяйке и властно при­бавила: "А ну-ка, дорогая, не мучайте рояля и гостей, а уж лучше слушайте!"

Она заняла место за роялем. Под собственный акком­панемент она исполнила несколько романсов Бородина и Чайковского. Сыграла она, действительно, виртуозно, и награждалась каждый раз шумными аплодисментами гостей. Мы вновь вернулись к жизни. Жена "Наркома" исполнила и несколько революционных песен. В заклю­чение общим хором всех присутствующих было исполне­но "Письмо матери". "Письмо матери" Есенина было запрещено для исполнения, но оно исполнялось чаще других советских произведений. Это были годы массового увлечения молодежи Есениным; это увлечение передава­лось и "отцам". Четырехтомник Есенина (уже запрещен­ный) котировался на черной бирже в сто крат выше своей номинальной стоимости. Буйно-траурный пессимизм есе­нинской лирики явился социальным бальзамом, успокаи­вавшим тяжкие боли рождения сталинской империи. Бесшабашно-залихватская, пусть даже пьяно-кабацкая, а потому смелая манера Есенина говорить лирическую правду о режиме, при котором он себя уже чувствовал "иностранцем" ("в своей стране я словно иностранец", – говорил поэт), – действовала подкупающе. Помню, как я сам днем в Институте пережевывал "Капитал" ("Ни при какой погоде я этой книги, конечно, не читал", – писал Есенин о нем), а вечером перечитывал Есенина.

Конечно, Есениным увлекались и непризнанные дон­жуаны и немало их кончило жизнь самоубийством по есенинскому рецепту – разрез вены для прощального стиха и веревка на шею, – однако знаменем Есенин стал у политических бунтарей среди молодежи. Как это быва­ло часто в таких случаях, по рукам этой молодежи ходили нелегальные памфлеты поэта на режим, которых, быть может, Есенин никогда и не писал, но которые были вполне в есенинском духе. Мертвый Есенин грозил стать идейным вождем крестьянской Вандеи. Тем энергичнее расправилась сталинская власть с его памятью.

Не только в поэзии, но и в драматургии, театре и музыке интеллигенция пробовала дать "реванш" больше­викам. "Бег" или "Дни Турбиных" Булгакова показывали на советской сцене антисоветских героев в положитель­ном виде. Дирижер Большого театра Голованов при единодушной поддержке всего коллектива театра небезус­пешно боролся за сохранение этого величественного хра­ма русского оперного искусства против "Пролеткульта" и партийных невежд. Если бы не авторитет и влияние Голованова, Немировича-Данченко, Станиславского, Ка­чалова, Москвина, если бы не поддержка Горького, если бы не известная слабость к искусству тогдашнего нарко­ма просвещения Луначарского, Большой театр, в связи с "головановщиной", был бы закрыт. Членов ЦК мало занимало искусство, хотя некоторые из них весьма увле­кались артистками. Многие знали о похождениях в Ленин­граде Кирова, который для удобства самочинно назначил себя почетным шефом тамошнего оперного театра (со­ветское правительство увековечило после эту склонность Кирова, назвав ленинградский театр оперы и балета его именем). С ним в Москве успешно конкурировал Ворошилов, натыкаясь на этом поприще то на Луначар­ского, то на Буденного (его жена была неграмотной кре­стьянкой с Кубани, но, став маршалом, он бросил ее, детей своих отдал в приют, а сам ушел "на сцену").

Вернемся к нашему вечеру. Когда мы перешли от му­зыкальной части к деловой, я понял, что присутствую где угодно, но только не на обычных торжествах по слу­чаю дня рождения. Водка исчезла, не доведя никого до на­кала, был сервирован крепкий чай, и хозяйка после не­скольких вводных замечаний предоставила слово члену бюро МК Резникову.

Я должен сказать о нем несколько слов. Резникова я видел только второй раз, но знал его, со слов Сорокина, как выдающегося партийного работника с "независимым мнением". Во время октябрьского переворота он был уполномоченным Военно-революционного комитета при Петроградском Совете во флоте, получал непосредствен­но указания от Троцкого по военной и от Ленина по пар­тийной линии. "Ленин – мозг, Троцкий – душа, а Резни­ков – тело нашей революции" – такова была формула "Генерала", когда он говорил о движущих силах больше­вистской революции (идеологически "Генерал" стал "пра­во-левацким троцкистом"). Во время гражданской войны Резников дрался с Колчаком, будучи два раза ранен и оба раза тяжело, был взят в плен, но по личному вмешатель­ству Ленина его спасли буквально из-под расстрела, об­меняв на десять колчаковских офицеров, захваченных большевиками. В его партийной биографии было только одно пятно – во время кронштадтского восстания в 1921 году Резников выступил против ультиматума Троц­кого повстанцам и его угрозы уничтожить Кронштадт в случае их упорства: "Каждый выстрел по Кронштадту – выстрел по революции", – доказывал Резников. Когда в ЦК решали вопрос о предварительной посылке парла­ментеров, чтобы склонить кронштадтцев к мирному уре­гулированию конфликта, Ленин вновь вспомнил о Резни­кове. Ему сообщили, что Резников сидит в Чека, как "моральный соучастник" мятежников.

– Ну знаете, товарищи, если такие люди, как Резников, числятся в контрреволюционерах, тогда мы все – контрреволюционеры! – сказал Ленин.

Так, второй раз прямо из-под расстрела Резников был спасен Лениным. С того дня, затаив глухую злобу и на Троцкого и на Чека, Резников поклялся в верности Ленину. Поэтому понятно, что во время борьбы против Троцкого и его оппозиции Резников был в первых рядах антитроцкистов. Просталинский ЦК не замедлил отве­тить благодарностью, и Резникова ввели в состав москов­ского партийного руководства.

Итак, мы были готовы выслушать Резникова. – Зинаида Николаевна просила меня, – начал он, – поделиться с друзьями информацией о внутрипартийном положении, в частности, о положении нашей московской организации. Я охотно согласился, тем более, что пар­тийная печать лишена возможности информировать соб­ственную партию.

После такого вводного слова Резников достал из портфеля записную книжку и, перелистывая ее, сделал почти часовую информацию о закулисных событиях в Московском и Центральном Комитетах. То, что расска­зывал Резников, было для меня совершенно ново.

Оказывается, уже с самого начала 1928 года (то есть сейчас же после ликвидации "левых") как в Политбюро, так и в руководстве Московским Комитетом происходила глухая, но весьма упорная борьба почти по всем основным вопросам внутренней и внешней политики партии. Спор начался, собственно, из-за Троцкого, уже находившегося в ссылке в Алма-Ате 3. [3 Находясь в пути из Алма-Аты в Константинополь, Троц­кий по советским газетам явно видел, что его высылка не так лег­ко далась Сталину: "Газеты в пути приносят нам отголоски новой большой кампании против троцкистов. Между строк сквозит борь­ба на верхах вокруг вопроса о моей высылке. Сталинская фракция спешит. У нее для этого достаточно оснований. Ей приходится преодолевать не только политические, но и физические трудности" (Л. Троцкий. Моя жизнь, ч. II, стр. 316. Троцкого я везде цити­рую по русскому изданию "Гранит", Берлин, 1930).)

Троцкий продолжал и в ссылке беспокоить ЦК своими статьями и прокламациями, про­никавшими внутрь страны4. [4 "За апрель-октябрь 1928 г. нами послано было из Алма-Аты 800 политических писем, в том числе ряд крупных работ. Отправлено было около 550 телеграмм. Получено около 1000 по­литических писем и около 700 телеграмм, в большинстве коллек­тивных" (там же, стр. 305).)

Перепечатанные в Москве, на ротаторе, материалы Троцкого широко распространялись не только между чле­нами партии, но и среди беспартийной интеллигенции. Я сам одну из таких статей Троцкого получил в Комму­нистической академии, где существовала нелегальная ячейка троцкистов. Замечу тут же, что эта статья Троцко­го сохранялась у меня почти десять лет. Только в 1937 го­ду, фильтруя свой архив от антисталинской литературы на случай возможного обыска и ареста, я натолкнулся и на нее, прочел внимательно еще раз, мысленно поклонил­ся Троцкому за его пророчество об "эпигонах" и "терми­дорианцах" и сжег.

Ввиду такой непрекращающейся "контрреволюции" Троцкого, Сталин поставил перед Политбюро вопрос о суде над Троцким. Все понимали, что на этот раз Сталин добивается физического уничтожения своего противника. Из членов Политбюро Сталина поддержали только Молотов и Ворошилов. Рыков, Бухарин и Калинин вы­ступили против суда над Троцким. Наконец было достиг­нуто компромиссное решение: выслать Троцкого за гра­ницу.

Сталин долго не шел на этот компромисс, пока его не заверил начальник ОГПУ Менжинский, что будет ли Троцкий находиться в Алма-Ате, на Лубянке или на Ма­дагаскаре, для его ведомства это не играет роли – "везде Троцкий будет находиться у нас" – успокоил Менжин­ский Сталина. Как известно, он не ошибся.

Второй спор происходил вокруг так называемого "Шахтинского дела". В конце 1927 года полномочный представитель ОГПУ по Северному Кавказу Ефим Геор­гиевич Евдокимов представил председателю коллегии ОГПУ Менжинскому весьма детально разработанное агентурное дело, из которого явствовало, что в г. Шахты на Сев. Кавказе существует нелегальная контрреволю­ционная вредительская организация, состоящая из группы старых специалистов. По данным этого дела выходило, что эта группа, будучи связанной со старыми хозяевами шахт за границей, ставит своей целью вывод шахт из строя путем систематического вредительства. Лубянка отнеслась к докладу очень скептически. Ввиду важности дела и к тому же хорошо зная повадку своих сотрудников строить карьеру на мифических делах, Менжинский пред­ложил Евдокимову представить ему вещественные дока­зательства. Тогда Евдокимов поехал сам к Менжинскому, захватив с собой "доказательства", в числе которых он привез перехваченные его учреждением частные письма на имя некоторых из обвиняемых специалистов из-за гра­ницы. Менжинский не нашел в них никаких "вредитель­ских установок", как утверждал Евдокимов. Последний стал настаивать на том, что эти письма зашифрованы.

– Хорошо, так вы их расшифровали? – спросил Менжинский.

– Нет, – ответил Евдокимов.

– Почему же?

– Ключи к шифру находятся в руках фигурантов.

– Значит?

– Значит, мы просим санкции коллегии на арест нескольких из руководителей шахт, – доложил Евдо­кимов.

– Даю вам двухнедельный срок: либо вы расшиф­руете эти письма без предварительных арестов, либо я вас вместе с вашими агентами буду судить за саботаж! — при этих словах Менжинский прямо по-чекистски выста­вил Евдокимова из своего кабинета. Теперь Евдокимову стало ясно, что если он не докажет контрреволюции шахтинцев, то его чекистской карьере придет конец. И он решил испробовать последний шанс: обратиться к самому Сталину.

Евдокимов доложил ему суть дела и, конечно, разго­вор с Менжинским. Но так как Сталин не занимал тогда официального поста в правительстве, то Евдокимов про­сил Сталина воздействовать на Менжинского через Рыко­ва. Рыков был тогда председателем правительства.

– Чепуха, – ответил Сталин, – выезжайте к себе и немедленно примите все меры, какие вам покажутся необ­ходимыми. В дальнейшем информируйте только меня, а с Менжинским мы как-нибудь сами договоримся (Сталин был и членом коллегии ОГПУ от ЦК).

Имея такую карт-бланш в кармане, Евдокимов ум­чался в Ростов (краевой центр). На второй день в Шах­тах были произведены массовые аресты среди виднейших специалистов, потом аресты распространились и на Дон­басс, но дело вело Северо-Кавказское ПП ОГПУ.

В Москве это вызвало целый переполох – ВСНХ, ОГПУ и сам Совнарком потребовали от Северо-Кавказ­ского ОГПУ немедленного объяснения. Евдокимов мол­чал. Когда же Рыков, Менжинский и Куйбышев (Куйбы­шев был председателем ВСНХ) предложили послать на Северный Кавказ специальную комиссию ЦК и Совнар­кома, то Сталин наложил "вето". Игра разгоралась. Во­прос был перенесен на заседание Политбюро. На этом заседании Менжинский и Куйбышев присоединились к Рыкову, обвинявшему Сталина в "самоуправстве", но Сталин доложил заседанию телеграмму Евдокимова, ко­торый не только уверял в наличии контрреволюции в г. Шахты, но и намекал на то, что нити ее идут в Моск­ву. Куйбышев быстро ретировался, Менжинский замол­чал, а Рыков только вопросительно посматривал то на Бухарина, то на Томского. Никакого решения не приняли, но победа Сталина была несомненна.

Теперь Сталин отвечал и за самое "Шахтинское де­ло", по крайней мере, морально. Он это знал и поэтому с самого начала взял его под свое непосредственное на­блюдение. Сталин и Евдокимов были теперь связаны круговой порукой. Руководство над ведением следствия Евдокимов возложил персонально на своего помощника Курского. Перед Курским была поставлена задача – лю­бой ценой добиться "чистосердечного признания" обви­няемых и придать делу общегосударственный характер.

Здесь мы впервые присутствуем при рождении пресло­вутых "методов" ГПУ. Прежде чем приступить к след­ствию по существу, штаб Курского (помощником Курско­го по этому штабу был другой "талант" в чекистском мире – Федотов) разработал общую механику ведения следствия. Она и предусматривала применение "методов" в известных теперь всем формах, которые в основном сводятся к пыткам, – это прежде всего физические пыт­ки: разнообразные формы мучения и избиения, доводящие человека до полусмерти и даже до смерти, продолжи­тельное лишение сна (средняя норма: от трех до десяти суток); химические пытки: введение в пищу или непосред­ственно в организм путем впрыскиваний волеослабляющих веществ или таблеток, порошков, капель; механи­ческие пытки: беспрерывное чтение вслух чередующимися следователями будущих показаний подследственного, а потом их беспрерывное повторение им самим, пока они таким образом не будут механически занесены на плас­тинку его подсознания. К этому присоединяются пытки политические: угрозы или репрессии родственников, дру­зей допрашиваемого, оплевывание его политических идеа­лов (если бы они были даже чисто советскими или ста­линскими), пытки психологические: создание и укрепление у жертвы чувства собственного ничтожества, бесцель­ности жизни и ее обреченности, доведение ее до жажды самобичевания, когда в этом самобичевании, раскаянии или в рассказах о мнимо содеянных, механически уже за­крепленных в сознании или подсознании преступлениях ощущается потребность саморазрядки, исповеди и даже "самоочищения".

Эта процедура из процесса механического в первой стадии следствия превращается в его последней стадии уже в процесс "творческий" – подследственный присо­вокупляет детали и штрихи к своим старым, вынужден­ным и механическим показаниям на этот раз совершенно независимо от следствия и, конечно, от своей воли. С той же готовностью он отвечает на поставленные вопросы, редко попадая впросак. Он уже сам верит в свою или чекистскую легенду, а когда увидит, что ему верят следователь, суд, стороны, слушатели – он впервые за все время своего сидения чувствует себя каким-то ценным винтиком общего механизма, более того – "героем дня". Физически доведенный до крайнего истощения, он ви­тает в небесах, а психический алкоголь-наркоз уже до­вел его до самозабвения. Его тело находится еще здесь, среди людей, но духовно он уже не живет среди них. Он свободен от самого себя, а потому готов на все – на словесное самобичевание и на физическую смерть.

Таковы были "методы Курского", которые легли в последующем в основу следственной техники "ежовщины". Методы Курского вполне оправдали себя. Под­судимые рассказывали вещи о чудовищных преступле­ниях, которые тогда почти всеми принимались на веру. Настоящую цену "чистосердечных показаний" подсуди­мых знал в Москве только один человек – Сталин, и только одно учреждение в провинции – штаб Евдоки­мова, Курского, Федотова в Ростове-на-Дону.

Зато триумф Сталина был полным: ни советское правительство, ни его председатель Рыков, ни "гнилой" теоретик Бухарин, ни даже сам верховный шеф ОГПУ Менжинский не разгадали контрреволюции шахтинцев, а Сталин "гениальным чутьем" профессионального рево­люционера раскрыл "заговор буржуазных специалистов". С Менжинским Сталин "как-нибудь договорился", но членам Политбюро, как школьникам, поставил на вид: вы саботировали, а я вас спасал, будете и дальше упор­ствовать, я и без вас обойдусь! ЦК в закрытом письме к партийной организации воздал должное "бдительности" Сталина, дипломатически обходя саботаж "правитель­ства" в раскрытии "Шахтинского дела". Когда же Сталин подготовил новое дело, – "дело промпартии" проф. Рамзина – "саботажникам" оставалось только подда­кивать.

Однако победа Сталина имела для него меньше всего "моральное значение", хотя она и дискредитировала его будущих противников из "правой оппозиции". Еще меньшее значение имела ликвидация доселе никому неиз­вестных шахтинцев или малоизвестных в широких кругах рамзинцев. Победа заключалась в том, что Сталин нашел волшебный ключ к публичному уничтожению даже мни­мых врагов режима – лабораторию Евдокимова с ме­тодами Курского. И Сталин щедро отблагодарил: Евдо­кимов получил подряд два ордена Красного Знамени (за шахтинцев и за рамзинцев) к своим уже наличным трем, был назначен первым секретарем Северо-Кавказ­ского крайкома ВКП(б) – (редкий случай в тогдашней партийной практике), – был введен в состав пленума ЦК ВКП(б), будучи совершенно неизвестным в партии, а все чекисты штаба Курского были награждены орде­нами Красного Знамени и знаками "почетных чекистов". Забегая несколько вперед, скажу, что когда Сталин при­ступил к подготовке ежовщины во всей стране, он вспом­нил о Курском: все еще провинциальный среднего ранга чекист Курский был назначен в 1936 году заместителем наркома внутренних дел СССР! Через некоторое время в газетах появился краткий некролог – "внезапно умер верный сын партии т. Курский". Устная версия из офи­циальных кругов гласила, что он покончил самоубийст­вом на нервной почве. Конечно, было от чего терять го­лову, – теперь предстояло оформление и уничтожение не какого-нибудь жалкого десятка шахтинцев, а около пяти миллионов "врагов народа", из которых больше миллиона принадлежало раньше к коммунистической партии.

Эти и им подобные "организационные разногласия" между членами Политбюро, как говорил Резников, по­степенно выросли в разногласия политические. Рыков, Бухарин, Томский увидели в тактике Сталина желание руководить страной и государством через аппарат ОГПУ и партии, минуя советское правительство и профессио­нальные союзы.

На этой почве в Политбюро образовались две группы – группа Бухарина и группа Сталина. Первоначально к группе Бухарина, кроме Рыкова и Томского, примы­кали Куйбышев, Калинин, Рудзутак и Орджоникидзе. К группе Сталина принадлежали Молотов, Ворошилов, Киров, Каганович и Андреев. Позицию Косиора, Чубаря и Микояна Резников назвал "буферной": они либо мирили обе партии, либо воздерживались при решаю­щих голосованиях. Сталин отказывался до поры до вре­мени от открытых атак против группы Бухарина, а сос­редоточил все силы на ее внутреннем разложении, весьма ловко натравливая одних ее членов на других.

Я хорошо запомнил рассказ Резникова об этой внутриполитбюровской политике – "разделяй и властвуй" – относительно двух случаев.

В первом случае эта политика была применена к Томскому – Куйбышеву. Дело в том, что кроме "орга­низационных разногласий" в Политбюро, между разными ведомствами тоже происходили постоянные трения, иног­да по самым незначительным вопросам. Когда дело ка­салось важных персон (наркомов, членов ЦК), было при­нято еще при Ленине передавать такие споры высшему арбитражу – на решение Политбюро. Когда Полит­бюро принимало то или иное решение, спорящие стороны должны были подчиниться. После смерти Ленина Сталин эту практику лишь расширил, чтобы играть удобную и выгодную роль постоянного арбитра в качестве генераль­ного секретаря партии, хотя Сталин и не был предсе­дателем Политбюро (Ленин был постоянным председа­телем Политбюро, после его смерти в Политбюро пред­седательствовали все члены поочередно, после ликвида­ции правых постоянное председательствование перешло к Сталину, а в Оргбюро – к Молотову). Одно из таких постоянных разногласий происходило между ВСНХ (председатель Куйбышев) и ВЦСПС (председатель Том­ский), как между работодателем (ВСНХ) и рабочими (ВЦСПС). Профессиональные союзы все еще питали иллюзию, что они призваны защищать интересы рабо­чих, пусть даже и перед советской властью. Но государ­ственно-сталинские интересы требовали как раз того, за что был осужден Троцкий – полного подчинения профсоюзов интересам государства, то есть "огосудар­ствления" их. Вещи своими именами, однако, не назы­вались. В будущей пятилетке, которую разрабатывал Куйбышев, профессиональным союзам, естественно, отводилась лишь роль технических органов государствен­ного управления при сохранении внешней независимости от государства. Все текущие мероприятия – "режим экономии", "рационализация", "изобретательство", "кол-договор" – рассматривались и проводились с той же государственной точки зрения. В связи с этим Томский обвинил Куйбышева в "советской зубатовщине" по пря­мой подсказке Сталина. Куйбышеву Сталин подсказал формулу и по адресу Томского – "гнилой тред-юнио­нист"! Несомненная оплошность Сталина и его помощ­ников по изданию "Сочинений" Сталина дает возмож­ность подтвердить сказанное документально. Речь идет о сталинском письме Куйбышеву от 31 августа 1928 года, впервые опубликованном теперь. В этом письме Сталин пишет о члене Политбюро Томском другому члену По­литбюро Куйбышеву следующее:

"Слышал, что Томский собирается обидеть тебя. Злой он человек и не всегда чистоплотный. Мне кажется, что он не прав. Читал твой доклад о рационализации. Доклад подходящий. Чего еще требует от тебя Том­ский?" 5. [5 И. Сталин. Соч., т. 11, стр. 220.)

Имея письмо Сталина в кармане, Куйбышев смело выступает против Томского. Сталин молчал, но Куйбы­шев очутился вне группы Бухарина.

Второй случай относится к Рыкову и Бухарину. Из­вестный разговор Бухарина с опальным Каменевым ле­том 1928 года Сталин истолковал как конспирацию про­тив советского правительства (Рыков) и ЦК ВКП (Сталин). Соответствующие агентурные данные якобы подтверж­дали это. Делу был нарочито придан характер бунта Бухарина против Рыкова, за что Сталин и его группа и набросились на Бухарина. "Рыков не просто член По­литбюро, но он и глава советского правительства. По­этому мы не можем позволить даже друзьям Рыкова конспирировать против него", – рассуждал Сталин. Рыков не попадался на эту удочку. Оставалось искать других вариантов.

Органы печати, которые не находились под прямым руководством Бухарина и Рыкова, получили задание начать "по собственной инициативе" критику теорети­ческих трудов Бухарина. Были сделаны попытки разы­грать эту атаку по линии журнала "Большевик", но там сидели ученики Бухарина: Астров и Слепков. Они сооб­щили Бухарину о нажиме на них личного секретаря Ста­лина Поскребышева с целью напечатания критических статей о трудах Бухарина "Экономика переходного пе­риода" и "Теория исторического материализма" (соот­ветствующие статьи лежали уже в портфеле редакции). Возмущенный Бухарин снял копии со статей и помчался прямо к Сталину. Последний совершенно хладнокровно ответил, что он и понятия не имеет об этих статьях, ни о распоряжении Поскребышева. Тут же вызванный звонком Сталина Поскребышев тоже преспокойно зая­вил, что эту историю со статьями слышит впервые.

– Если кто-либо из наших сотрудников и позвонил редакции от моего имени, я в этом не вижу преступле­ния, – сказал Поскребышев.

– Не забывайте, что я не ваш сотрудник, а член Политбюро ЦК! – вспыхнул Бухарин.

Поскребышев промолчал, а Сталин попросил Буха­рина оставить у него статьи для ознакомления (Сталин, конечно, не только читал их в оригинале, но они были и написаны по его личному заданию).

Через некоторое время Астров и Слепков получили из Оргбюро ЦК "строгий выговор" с предупреждением за попытки дискредитации авторитета ЦК. Правда, статьи против Бухарина не были еще пока напечатаны, но зато бухаринцы получили серьезный удар.

Более удачным оказался опыт с "Комсомольской правдой". Тут Сталин поступил просто – вызвал сек­ретаря ЦК ВЛКСМ Чаплина к себе и прямо приказал: "Вот эту статью поручи напечатать своему редактору (редактором, кажется, был Костров), не ссылаясь ни на меня, ни на ЦК. Если выйдет скандал, будет отвечать лично редактор, но он тоже не должен называть твоего имени". Чаплин точно понял смысл задания. Через день в "Комсомольской правде" появилась громовая статья о теоретических грехах "правого оппортунизма", которые ставились в завуалированной форме в связь с концеп­цией члена Политбюро Бухарина. Для партии она яви­лась полной сенсацией – так же, как и для самого Бу­харина. Бухарин вновь обратился к Сталину. Последний сделал удивленные глаза и немедленно потребовал подать ему номера "Комсомольской правды" (вопреки обыкно­вению, в этот день на столе Сталина не лежала кипа газет).

– Да, действительно! Это возмутительно! Ну как же вы советуете, Николай Иванович, поступить теперь? — спросил Сталин почти дружественным тоном.

Бухарин потребовал обсуждения вопроса на Полит­бюро.

– Я тоже так думаю, – ответил Сталин.

На очередном заседании Политбюро ответственный редактор газеты "Комсомольская правда" получил стро­гий выговор за печатание троцкистской статьи "без раз­решения ЦК". Но давать опровержение ЦК признал "тактически невыгодным".

Более суровую и для себя совершенно неожиданную борьбу Сталину пришлось выдержать в московской орга­низации. Агентурные сведения ГПУ и разведка самого ЦК единодушно свидетельствовали, что именно в москов­ской организации Бухарин, Рыков и Томский обладают сильнейшим влиянием. Старания агентов Сталина завер­бовать секретарей районов Москвы или даже членов бюро Московского Комитета против группы Бухарина не увен­чались ни малейшим успехом. Задним числом, в конце 1938 года, когда бухаринцы были уже ликвидированы и физически, Сталин писал в своем "Кратком курсе" 6 [6 История ВКП(б). Краткий курс. 1945, стр. 281.):

"Одновременно со своими политическими выступле­ниями группа Бухарина-Рыкова вела организационную "работу" по собиранию своих сторонников. Через Буха­рина сколачивала она буржуазную молодежь вроде Слепкова, Марецкого, Айхенвальда, Гольденберга и других (заметим, что из этой буржуазной молодежи состояла главная редакция теоретического и политического органа ЦК ВКП(б) – журнала "Большевик". – А.А.), через Томского – обюрократившуюся профсоюзную верхушку (Мельничанский, Догадов и др.), через Рыкова – разло­жившуюся советскую верхушку (А. Смирнов, Эйсмонт, В. Шмидт и др.)...

К этому времени группа Бухарина-Рыкова получила поддержку верхушки московской партийной организа­ции (Угланов, Котов, Уханов, Рютин, Ягода, Полон­ский и др.). При этом часть правых оставалась замаски­рованной, не выступая открыто против линии партии".

Не будучи в курсе дела (или, может быть, наоборот, из-за осведомленности), руководство районов Москвы и Московского Комитета начало поход против "левых", которые стараются дискредитировать ленинский ЦК под маркой критики "бухаринских ошибок". Упомяну­тое решение ЦК служило при этом установкой "гене­ральной линии"! Это, кажется, единственный случай, когда Сталин сделал крупную ошибку, но он быстро ее понял и бросил знаменитый лозунг: "за критику и само­критику, невзирая на лица!" и исподтишка готовил вне­очередные выборы московских райкомов.

Несколько забегая вперед, замечу, что уже на октябрь­ском пленуме МК 1928 года Сталин решил нанести от­крытый удар "правым" в самом МК, что означало и удар по "правым" в ЦК. Но это оказалось не такой лег­кой задачей. Ряд членов пленума открыто обвинил Ста­лина, что "под маской борьбы против какого-то мифи­ческого правого уклона" Сталин и его друзья занимаются искусственным разведением "интриг и склок" (Запольский), ЦК грубо вмешивается в дела местных партийных организаций, нарушая устав партии (Березин). Рютин прямо обвинил Сталина, что "правый уклон – его лич­ная выдумка, чтобы расправиться с неугодными ему чле­нами Политбюро".

Тогда члены пленума поставили перед Сталиным вопрос:

– Скажите, есть ли в Политбюро правые?

– В Политбюро нет ни правых, ни левых, – отве­тил Сталин.

Когда не удовлетворенные ответом Сталина члены пленума стали требовать оглашения протокола Полит­бюро, на котором обсуждалось июльское письмо Фрумкина против линии ЦК, Сталин огласил резолюцию По­литбюро ЦК о "единстве в Политбюро", подписанную "всеми членами Политбюро"7 [ 7 И. Сталин. Вопросы ленинизма. Огиз, Москва, стр. 203-213.). На вопрос: "Кто же из членов Политбюро присутствовал тогда?" – Сталин ответил по-соломоновски: "Все, кто был налицо!".

Резников рассказывал, что как раз с этого заседания Политбюро Бухарин, Рыков, Томский и сам секретарь Московского обкома Угланов демонстративно ушли в связи с обсуждением письма Фрумкина. История и суть этого письма заключается в следующем.

Автор письма Моисей Фрумкин принадлежал к ленин­ской гвардии большевиков, активно участвовал в неле­гальной работе в царской России, много раз подвергался арестам и ссылкам, принимал видное участие в больше­вистском перевороте 1917 года. После победы больше­виков занимал ряд ответственных должностей, а к опи­сываемому периоду был замнаркомфина СССР. Его дол­жность давала возможность близко изучить положение дел в сельском хозяйстве и промышленности.

На основании тщательного анализа состояния сель­ского хозяйства, подкрепленного официальными данными своего ведомства, Фрумкин обратился в июле 1928 года со специальным письмом сначала в Политбюро, а потом и ко всем членам ЦК. Основные тезисы письма Фрум­кина гласили8 [ 8И. Сталин. Вопросы ленинизма. Изд. XI, стр. 271.):

1. Сельское хозяйство страны переживает процесс деградации.

2. Деревня, за исключением небольшой части бедно­ты, против нас.

3. "Политика экстраординарных мер" (то есть поли­тика насильственного изъятия хлеба у крестьянства), которая проводится руководством ЦК, может кончиться гибелью советской власти.

Поэтому Фрумкин требовал радикального поворота ЦК в сторону либеральной аграрной политики. В отсут­ствии этой либеральной политики, в возврате к методам "военного коммунизма", в открытом грабеже среднего крестьянства под видом борьбы с "кулачеством", в искусственном натравливании одних крестьян против других под видом "развертывания классовой борьбы" и, наконец, в изобретении Сталиным во время его коман­дировки в Сибирь на хлебозаготовительную кампанию новейшего метода полицейского принуждения крестьян отдавать хлеб даром государству – так называемого "сибирско-уральского метода" – вот где причина нашего хлебного кризиса, – писал Фрумкин. – Мы требуем рас­ширения посевной площади – крестьяне расширяют ее, а тогда мы их записываем в кулаки! Мы требуем рас­ширения товарооборота – люди открывают мелкие ларьки, а мы их записываем в спекулянты! Мы требуем поднятия промышленности и люди открывают сапож­ные мастерские, а мы их записываем в нэпманы! Мы требуем советской демократии, люди указывают нам на нашу антидемократичность, а мы их сажаем в ГПУ, – доказывал Фрумкин.

Поскольку Фрумкин раздал свое письмо членам пле­нума ЦК, Сталин хотел предупредить реакцию пленума особым решением Политбюро. В проекте решения пре­дусматривалось "решительное осуждение правооппорту-нистического антипартийного выступления" Фрумкина с соответствующими организационными выводами, то есть снятием Фрумкина с поста замнаркомфина СССР.

Группа Бухарина отказалась санкционировать такое решение. Когда же Бухарин, Рыков и Томский увидели, что для своего решения Сталин обеспечил большинство в Политбюро, то они просто ушли с заседания. Сталин определил этот уход как "примиренчество" к правому уклону, но Фрумкин был осужден за этот уклон, хотя временно с работы и не снят. Таким образом, вслед за его письмом члены ЦК получили "единогласно принятую резолюцию Политбюро по поводу письма т. Фрумкина". факт выступления трех членов Политбюро против этого решения и их демонстративный уход с заседания был скрыт не только от партии, но и от членов ЦК. А будучи связанными партийной и коллегиальной дисциплиной внутри Политбюро, эти трое не могли довести свои взгляды до сведения партии и членов ЦК. Пользуясь этим, Сталин весьма ловко разыграл карту "единства в Политбюро", а люди, ориентировавшиеся во внутренней политике на Рыкова, Бухарина и Томского, были глубоко разочарованы их "единодушием" со Сталиным.

IV. СИБИРСКИЙ ПЛАН СТАЛИНА

Практический план колхозного строя родился, собст­венно говоря, не в Политбюро и лаже не в Москве, а в Сибири. Правда, уже XV съезд партии постановил дер­жать курс на развитие коллективов9 [9 Соответствующее место резолюции XV съезда партии гла­сит: "В настоящий период задача объединения и преобразования мелких индивидуальных крестьянских хозяйств в крупные кол­лективы должна быть поставлена в качестве основной задачи партии в деревне" (ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, ч. II, стр. 251. В. Молотов. О ра­боте в деревне, XV съезд ВКП(б).), но это решение все еще оставалось на бумаге, пока за дело не взялся сам Сталин.

Когда осенью 1927 года, вопреки Бухарину, Рыкову, Томскому и Угланову и, кажется, Калинину, Политбюро постановило применять на хлебозаготовках чрезвычайные меры ("экстраординарные меры"), руководители ЦК и правительства были командированы в качестве "чрезвы­чайных уполномоченных" в основные зерновые районы страны – на Украину, ЦЧО, Северный Кавказ и Сибирь. Обычно такие уполномоченные имели право единолично решать любой вопрос на местах от имени ЦК и Совнар­кома. В их распоряжении находился целый штаб сотруд­ников, от чекистов, специалистов, пропагандистов и до машинисток включительно, который комплектовался в Москве каждым из "чрезвычайных уполномоченных".

В качестве такого уполномоченного в начале 1928 года в Сибирь был командирован Сталин, а в числе его штабных "специалистов" находились сибиряки Маленков и Сорокин. Полномочия Сталина распространялись и на Урал, но на Урал Сталин не собирался ехать, ограничив­шись вызовом тамошних руководителей в свою будущую сибирскую ставку – в Новосибирск.

Сибирский и уральский актив был предупрежден правительственной телеграммой о предстоящем прибы­тии Сталина с чрезвычайными полномочиями. Пока Ста­лин мчался в бронированном вагоне сибирского экспресса,

в Сибири царил переполох, граничащий с паникой гого­левских героев из "Ревизора".

Сорокин уже находился в Новосибирске в "дозорной бригаде" ЦК, когда секретарь Сибирского крайкома Сыр­цов устанавливал порядок: в школах начались регулярные занятия, в больницах производили дезинфекцию, ответ­ственные работники сняли галстуки ("Сталин, – говорят, – органически не терпит галстуков"), а свободный ор­кестр местного гарнизона репетировал революционные гимны (тогда гимнов о Сталине еще не было).

Наконец Сталин прибыл со своей свитой и, минуя "потемкинские" деревни, прямо направился в настоящие деревни в поисках лишь одной достопримечательности Сибири: хлеба! Сорокин рассказывал, что сначала Сталин попросил Сырцова дать ему местную карту с нанесением на нее наиболее хлебных районов и сводку о выполнении плана хлебопоставок.

Ему предоставили и то и другое. Сталин объехал лишь те районы, которые были нанесены на карту как малохлебные. Он заезжал в случайные деревни, пани­братски беседовал с крестьянами, под видом осмотра хозяйства заходил в сараи, конюшни, на гумна. Расспра­шивал, на что крестьяне жалуются, хорошо ли относится к ним местное начальство, и каждый раз беседа оканчива­лась неизменным вопросом: а вот, я вижу, у вас даром пропадает хлеб, почему вы не хотите его продать госу­дарству? На такой вопрос Сталин в одной деревне полу­чил ответ: а вот, я тоже вижу, что у вас в Москве даром пропадает мануфактура, почему вы не хотите продать ее крестьянам? Сталин вопроса "не расслышал".

Зато другой вопрос он не только "расслышал", но и твердо запомнил. Об этом он говорил спустя год, на ап­рельском пленуме ЦК 1929 года, но дипломатически пере­нес этот случай из Сибири в Казахстан, а вместо себя поставил какого-то безличного "нашего агитатора". Од­нако и в исправленном изложении Сталина случай был очень характерен10 [10 И. Сталин. Вопросы ленинизма, стр. 260.):

"Когда наш агитатор, например, в Казахстане, два часа убеждал держателей хлеба сдать хлеб для снабжения страны, кулак выступил с трубкой во рту и ответил ему: "А ты попляши, парень, тогда я тебе дам пуда два хлеба".

Весь пленум знал, что этим "парнем" был сам Ста­лин.

Потом Сталин объездил районы, где были выполне­ны планы хлебозаготовок. Теперь, присоединив к своим собственным наблюдениям данные своих специалистов, Сталин составил себе общую картину положения дел, дающую возможность сделать определенные выводы. Выводы, касающиеся Сибири, заключались в том, что "малохлебные районы" на самом деле являются наиболее хлебными. Крестьяне этих районов хлеба не дают пото­му, что у них его просят, вместо того, чтобы отбирать!

Что же касается тех районов, в которых план вы­полнен, то тут дело обстоит еще хуже: план выполнен из-за его "заниженности". Районы эти могут и обязаны дать еще столько же хлеба, сколько они сдали. Как это сделать? Провести бедняцко-середняцкие собрания о са­мообложении. Кулаков на эти собрания пускать нельзя. На этих собраниях надо принимать решения о "добро­вольной сдаче" крестьянами всех хлебных излишков госу­дарству. При этом кулакам давать "твердые задания", невыполнение которых всегда влечет за собою примене­ние статьи 107 УК РСФСР.

После всего этого Сталин решил информировать бюро Сибирского крайкома и Уральского обкома ВКП(б) о дальнейших задачах и планах. В одной из речей, которая тогда была скрыта от страны, он заявил:

"Я командирован к вам в Сибирь на короткий срок. Мне поручено помочь вам в деле выполнения плана хле­бозаготовок. Мне поручено также обсудить с вами вопрос о перспективах развития сельского хозяйства, о планах развертывания в вашем крае строительства колхозов и совхозов... Вы говорите, что план хлебозаготовок напря­женный, что он невыполним. Почему невыполним, отку­да вы это взяли?.. Посмотрите на кулацкие хозяйства: там амбары и сараи полны хлебом, хлеб лежит под наве­сами ввиду недостатка мест хранения... Я видел несколь­ко десятков представителей вашей прокурорской и судеб­ной власти. Почти все они живут у кулаков, состоят у кулаков в нахлебниках и, конечно, стараются жить в мире с кулаками! На мой вопрос они ответили, что у кулаков на квартире и чище и кормят лучше. Понятно, что от таких представителей прокурорской и судебной власти нельзя ждать чего-либо путного и полезного для совет­ского государства. Непонятно только, почему эти господа до сих пор еще не вычищены и не заменены другими... Предлагаю: а) потребовать от кулаков немедленной сдачи всех излишков хлеба по государственным ценам; б) в случае отказа кулаков подчиниться закону, – при­влечь их к судебной ответственности по ст. 107 Уголов­ного Кодекса РСФСР и конфисковать у них хлебные из­лишки в пользу государства с тем, чтобы 25% конфискованного хлеба было распределено среди бедноты и маломощных середняков"11 [11 И. Сталин. Соч., т. 11, стр. 1-4.).

Чтобы дело пошло успешнее, Сталин предложил снять с ответственных постов и исключить из партии тех коммунистов, которые "якшаются" с кулаками и нэп­манами. К этой категории он относил всех коммунистов, живущих у кулаков, женатых на их дочерях, имеющих иные родственные связи с "чуждыми элементами" или же происходящих из "социально-чуждой среды".

Паникеры оказались правы: не успел Сталин еще уехать, как в Сибири и на Урале началась кампания про­тив "перерожденцев" и "чужаков", которых стали пачка­ми снимать с работы и исключать из партии. Никому не делалось никаких скидок: исключались бывшие заслужен­ные партизаны, "красногвардейцы", "революционные матросы", коммунисты "ленинского призыва" (молодые коммунисты, принятые в партию в связи со смертью Ленина). Причины исключения везде одни и те же – "сращивание ("якшание") с чуждыми элементами", "притупление революционной бдительности" и саботаж хле­бозаготовок. Никакие былые "революционные заслуги" не принимались во внимание. Тогда, собственно, и роди­лась известная формула: "за прошлое – спасибо, за на­стоящее – отвечай!"

На место исключенных назначались люди, не имев­шие никакого прошлого или имевшие "весьма темное прошлое", даже с точки зрения самих большевиков, но которые готовы были пойти на все, что бы от них не по­требовала партия, то есть Сталин. А он пока что требо­вал только одного – хлеба! Хлеба любой ценой и любы­ми средствами!

Эти организационные мероприятия были лишь одной стороной дела; Сами по себе они не могли иметь успеха, если основательно не "раскачать" самого крестьянства. В "раскачке" этого крестьянства Сталин встал на путь расслоения крестьянства по признакам групповым или классовым. Деревня была разбита на шесть групп: 1) бат­раки, 2) беднота, 3) маломощные середняки, 4) середня­ки, 5) зажиточные и 6) кулаки.

При распределении плана хлебозаготовок первые две группы освобождались от сдачи хлеба, третья группа делала "символический взнос", четвертая категория сда­вала "законную норму" (около одной четвертой налично­го хлеба), пятая и шестая категории – весь хлеб. Не ме­нее оригинальны были и методы изъятия хлеба, пред­ложенные Сталиным: "самообложение" и "твердое за­дание".

Прежде всего созывались так называемые "собрания бедноты". На этих собраниях утверждались списки, кого из крестьян данного села отнести к какой категории. Пос­ле утверждения списков выбирали "комсоды" (комиссии содействия). В их задачу входило: 1) утверждать от име­ни крестьян план хлебозаготовок, предложенный сверху; 2) взыскивать этот хлеб с крестьян (обходы крестьянских дворов, обыски, конфискация хлеба). Чтобы подбодрить бедноту на борьбу с основной массой крестьянства, на­званной теперь "кулачеством" (к кулачеству относились, по существу, и "зажиточные"), Сталин предложил дать бедноте "ряд льгот, в силу которых беднота получала в свое распоряжение 25% конфискованного кулацкого хле­ба"12 [ 12История ВКП(б). Краткий курс, стр. 279.). Таким образом, часть крестьян, преимущественно бедняцкая и нерадивая, как раз та часть, которую потом сами большевики величали "лодырями", стала как бы подрядчиками государства на процентах: при помощи органов милиции и ГПУ она отбирала хлеб у зажиточных крестьян, получая за это 25% забранного хлеба в свою пользу. Если же зажиточные крестьяне оказывали сопро­тивление, то их судили уголовным судом. Впоследствии Сталин с полным основанием писал13 [13Там же.):

"Чрезвычайные меры возымели свое действие: бедно­та и середняки включились в решительную борьбу против кулачества, кулачество было изолировано, сопротивление кулачества и спекулянтов было сломлено".

Основная цель миссии Сталина состояла, однако, не в этом. С тех пор как в Политбюро наметились разногла­сия по вопросам политики в деревне, в частности по во­просам дальнейших перспектив развития сельского хо­зяйства, перед советским правительством встала одна, далеко не теоретическая задача: эволюция или революция, мир с крестьянством или репрессии против крестьянства. Короче: "кто кого?" – так по-ленински сформулировал Сталин эту задачу. Сталин держался той точки зрения, что уже наступило время, когда советская власть настоль­ко укрепилась, что она может повторить опыт Октябрь­ской революции против капиталистов и помещиков, на этот раз уже против зажиточного и среднего крестьянства в деревне. Эту мысль Сталин обосновал так14 [14И. Сталин. Соч., т. 11, стр. 6.):

"...для упрочения советского строя и победы социа­листического строительства в нашей стране совершенно недостаточно социализации одной лишь промышленнос­ти. Для этого необходимо перейти от социализации про­мышленности к социализации всего сельского хозяйства".

В какой форме провести эту социализацию кресть­янства? В той же речи в Сибири Сталин дал ответ15 [15Там же.):

"...нужно покрыть все районы нашей страны, без исключения, колхозами (и совхозами), способными заме­нить, как сдатчика хлеба государству, не только кулаков, но и индивидуальных крестьян".

Но на XV съезде партии, который происходил ровно за месяц до этого выступления Сталина (декабрь 1927 г.), еще не было речи о "колхозах", а тем более не было ди­рективы: "покрыть все районы нашей страны, без исклю­чения, колхозами". Там говорилось лишь16 [16 ВКП(б) в резолюциях..., ч. II, 1933, стр. 260.): "принять ряд новых мер, ограничивающих развитие капитализма в де­ревне и ведущих крестьянское хозяйство по направлению к социализму". Вот этот вопрос о "сплошной коллекти­визации" и "ликвидации кулачества, как класса, на ее основе" Сталин и поставил перед сибиряками. При об­суждении его на заседании Сибирского крайкома Сталина поддержали: Сырцов (секретарь Сибирского крайкома), Шверник (секретарь Уральского обкома), Кабаков (пред­седатель Уральского облисполкома) и Сулимов (Урал).

Уезжая из Сибири, Сталин вез в кармане постановле­ние Сибирского и Уральского Комитетов партии, тре­бующее проведения форсированного курса коллективиза­ции по методу Сталина. Вскоре к этому постановлению присоединилась Центрально-Черноземная область (секре­тарь Варейкис), Нижненовгородский крайком (секретарь Жданов), ЦК КП(б)У (секретарь Каганович) и через неко­торое время и Северо-Кавказский крайком (секретарь Андреев). Однако вслед за Сталиным в Москву посыпа­лись бесчисленные письма и телеграммы крестьян и самих работников Сибири и Урала, жаловавшихся на "госу­дарственный переворот", который Сталин произвел там в виде опыта. Когда "урало-сибирскому методу", как Ста­лин называл свой эксперимент, начали подражать, по прямому указанию Сталина от имени ЦК, и в других районах, то появились серьезные симптомы возможного крестьянского бунта в широком масштабе. Это заставило группу Бухарина вновь поставить вопрос перед ЦК, что­бы призвать Сталина к порядку. В результате этого По­литбюро приняло решение, подписанное самим Стали­ным, в котором прямо говорилось 17 [17И. Сталин. Соч., т. 11, стр. 15.):

"Разговоры о том, что мы будто бы отменяем нэп, вводим продразверстку, раскулачивание и т. д., являются контрреволюционной болтовней, против которой необхо­дима решительная борьба. Нэп есть основа нашей эконо­мической политики, и остается таковой на длительный исторический период".

Подписывая это постановление, Сталин обманывал свою собственную партию: через год он провозгласил отмену нэпа, рассчитанного на "длительный историчес­кий период"!

Вспоминая об этой поездке Сталина в Сибирь и своей роли в проведении "сибирского опыта", Сорокин передал мне впоследствии некоторые подробности о лицах из штаба Сталина и о сибирско-уральских руководителях, -подробности, проливающие свет на дальнейшую карьеру этих лиц. Прежде всего, я тогда впервые услышал имя Маленкова. Последний работал тогда, продолжая учебу в МВТУ (Московское высшее техническое училище), в аппа­рате ЦК, в личном секретариате Сталина. Еще во время своей учебы Маленков выдвинулся как "активист" в борь­бе с троцкистской оппозицией и уже в 1924 году встал во главе партийной организации училища. Когда эта органи­зация МВТУ почти единодушно поддержала платформу Троцкого18 [ 18Л. Троцкий. Моя жизнь, ч. II.), Маленков был одним из нескольких комму­нистов, которые фанатично выступали за "ленинское ру­ководство" Сталина-Бухарина. Партийное собрание учи­лища квалифицировало его позицию как "оппортунисти­ческую" и "подхалимскую" и постановило снять Мален­кова с поста секретаря партийной организации. Маленков пожаловался в райком партии (кажется, Краснопреснен­ский), но там ему ответили, что РК не может ни отменить решения собрания, ни восстановить его в должности сек­ретаря, так как это будет нарушением устава партии. Ма­ленков обратился в Московский Комитет, но опять-таки безрезультатно. Тогда он написал в ЦК жалобу, в кото­рой обвинял РК и МК в том, что они не помогают ему в разоблачении "троцкистского заговора" в МВТУ. Че­рез некоторое время Маленков был вызван к заведующе­му оргинструкторским отделом ЦК Л. Кагановичу. Так произошла "историческая встреча". Маленков рассказал Кагановичу о вещах, о которых в ЦК догадывались, но установить не могли. Вузовские ячейки и ячейки партии МВТУ держатся за троцкистов, главным образом пото­му, – докладывал Маленков, – что "учащиеся-троц­кисты" пользуются "особыми привилегиями" у райко­мов и Московского Комитета партии; последние не раз­решают исключать из партии "злостных троцкистов", требуя их "воспитания", а Ходоровский (Главпрофобр Наркомпроса) сажает во главе вузов директоров из "заяд­лых троцкистов". На дискуссионные собрания ячеек РК и МК посылают, в качестве докладчиков, всяких беспо­мощных "пролетариев от станка", тогда как троцкисты посылают докладчиков из Коммунистической академии и Института красной профессуры и даже работников Ко­минтерна. На вопрос Кагановича: "Как вам, по вашему мнению, очистить вузовские организации от троцкис­тов?", Маленков ответил конкретным планом: "Надо пройтись железной метлой не только по аудиториям ву­зов, но и по кабинетам вузовских начальников. Вот вам и план, как провести все это мероприятие", – при этих словах Маленков вынул из своего студенческого портфеля подробные "Предложения по чистке вузовских партийных организаций". Это был меморандум на имя ЦК. Кагано­вич не стал читать меморандум, но обещал просмот­реть, а самого Маленкова попросил прийти к нему еще раз через неделю (время достаточное для наведения спра­вок о Маленкове в особом секторе ЦК и ОГПУ). Едва ли можно сомневаться в том, что молодой Маленков (ему было тогда всего 23 года) произвел на Кагановича самое положительное впечатление. Принимая второй раз Ма­ленкова, Каганович удивил его новостью: т. Сталин хочет с вами познакомиться. Пойдемте к нему.

Сталин принял Маленкова запросто ("Уже при пер­вой моей встрече со Сталиным я почувствовал в нем родного отца", – говорил Маленков Сорокину), расспра­шивал его об учебных успехах, о питании, об общежитии, живы ли родители и все в этом духе. Ни одного делового или политического вопроса. Конец беседы явился для Маленкова полным сюрпризом: "Мы с Лазарем Моисее­вичем договорились забрать вас на работу в аппарат ЦК. Не возражаете, товарищ Маленков?" – спросил Сталин. "Я живу для партии", – отвечал Маленков.

Это было в начале 1925 года. "Предложения" Мален­кова легли в основу директив по чистке вузовских и учреж­денческих ячеек в 1925 году, а сам Маленков стал одним из руководителей этой чистки. За один 1925 год из партии было исключено 92 тысячи студентов и советских чинов­ников 19 [19История ВКП(б). Краткий курс, стр. 257, 263.); Маленков с тех пор стал "аппаратчиком" ЦК и МК ВКП(б).

В штабе Сталина Маленков выполнял функции его личного адъютанта. Он аккуратно вел дневник впечатле­ний Сталина от разных поездок, записывал его вопросы и ответы, указания и распоряжения, присутствовал на всех закрытых совещаниях Сталина с руководителями края, составлял параллельный протокол этих совещаний для Сталина, а на некоторых ведомственных совещаниях, где у Сталина не оказывалось возможности присутство­вать, Маленков представлял его в качестве наблюдателя. Но нигде и никогда он не выступал в прениях, хотя очень часто и задавал вопросы по обсуждаемым делам, если только не присутствовал сам Сталин.

Многие его личные качества роднят его с его учите­лем. Отсутствие болтливости, внутренняя сосредоточен­ность, чуждость академизму и теоретизированию, ярко бросающийся в глаза грубый реализм, граничащий с откровенным цинизмом, практический утилитаризм при ре­шении самых отвлеченных проблем, удивительная способ­ность приспособленчества и лавирования, если этого тре­буют личные интересы или интересы дела. Если добавить к ним два других качества, которые он унаследовал от своего учителя – глубоко затаенную хитрость и способ­ность на самое крайнее вероломство, вплоть до измены даже Сталину, тогда мы получаем общее представление о психологическом профиле Маленкова. Уже говорилось, что теория не является его сильной стороной. И это не случайно. Один из ответственных работников ЦК, уже спустя много времени, рассказывал мне, что как-то в дру­жеской беседе Маленков сказал ему: "вы, теоретики, все хвалитесь своими знаниями марксизма, но я читал пол­ностью Сталина, не всего Ленина и лишь "Коммунисти­ческий манифест" Маркса и Энгельса, а марксизм знаю не хуже вас, макулатурных теоретиков!"

Очень может быть, что Маленков и не признавался так открыто в своем невежестве в марксизме, но что это фактически соответствует действительности, в этом я не сомневаюсь и сейчас. В этом нет ничего удивительного. Я знавал многих членов ЦК – практиков своего дела, даже партийных деятелей, которые оправдывали свое не­вежество в области марксистской теории трудностью для понимания "Капитала" Маркса или "Диалектики приро­ды" Энгельса. Даже больше. Кто внимательно изучал так называемые "теоретические труды" Сталина, того прямо-таки поражают школьные ошибки Сталина (и это бессознательно!) в области философии и политической экономии. Но потом все это выдавали за "дальнейшее развитие марксизма".

Слабость в теории или, во всяком случае, отсутствие претенциозной склонности к теоретизированию при не­имении к этому природного дара – это, пожалуй, плюс людей типа Маленкова. Как раз русская революция по­жрала всех своих теоретиков и больше всего погрешил в этом ее большевистский этап (Плеханов, Богданов, Троцкий, Бухарин, Преображенский и др.). До победы революции они давали тон, программу и идеологию движения, после же победы, когда от теории надо было пере­ходить к практике, они оказались неспособными ни к чему, кроме теоретизирования и в дальнейшем. Поэтому руль нового государственного корабля оказался в руках трезвых капитанов, не признающих ни безгрешности, ни старых догматов, ни авторитетов своих пророков. В этом смысле Сталин был величайший утилизатор и враг мерт­вых догм. "Существует марксизм догматический и марк­сизм творческий. Я стою на точке зрения последнего", – говорил он за несколько месяцев до прихода к власти большевиков. Вот таких "творческих марксистов" Сталин и подбирал вокруг себя, когда он занял капитанскую каю­ту на большевистском корабле. Маленков и оказался та­ким "марксистом", не читав даже Маркса. Еще одно не­маловажное качество Маленкова, – это умение прони­кать в чужую душу. Все, кто знал его близко, рассказыва­ли, что стоит Маленкову поговорить некоторое время с незнакомым человеком – и он может поставить безоши­бочный диагноз – "чем дышит" и на что способен этот человек. В этом смысле Маленков в оценке людей оши­бался даже меньше самого Сталина.

Известен случай, когда Маленков отлично засвиде­тельствовал свое превосходство над Сталиным в распо­знавании людей – это история с выдвижением Сырцова на пост председателя Совнаркома РСФСР вместо Рыкова в 1930 году. Сталин более близко познакомился с Сырцо­вым только в свою поездку в Сибирь. Так как тогда уже намечалась борьба с группой Бухарина и Сталин мыслен­но разрабатывал проект, кем и как нужно будет заменить его будущие жертвы, он решил изучить сибирских руково­дителей, как кандидатов для возможного выдвижения. Накануне своего отъезда из Новосибирска Сталин до­говорился, конечно, под величайшим секретом, что Сыр­цов, возможно, будет отозван на ответственную работу в Москву. Сталин не скрыл от Сырцова, что такое назна­чение он связывает с лояльностью его к ЦК (иначе гово­ря, к Сталину). Сырцов еще не знал точно, в чем дело, и дал свое согласие. Однако Маленков вежливо, хотя и довольно настойчиво, предупредил Сталина – Сырцов "подведет"! Сталин не придал особенного значения за­мечанию Маленкова, и Сырцов был назначен председателем Совнаркома РСФСР и даже введен в состав кан­дидатов в члены Политбюро. Прошло каких-нибудь шесть месяцев и Сырцов "подвел"! Он был выведен из ЦК, а звезда Маленкова поднялась.

V. ПЕРВЫЕ АРЕСТЫ В ИКП

"Лучше поздно, чем никогда" – острили студенты, когда в ИКП произошли первые аресты. В числе аре­стованных не было ни одного профессора, все это бы­ли слушатели исторического отделения и отделения философии и естествознания, преимущественно старших курсов, мне мало известные. На партийном собрании, созванном по этому поводу, секретарь ячейки Орлов и представитель ЦК (им был, если я не ошибаюсь, Б. Таль) объяснили причины арестов: "маленькая группка троцкистских предателей, окопавшихся в ИКП, подогре­ваемая правыми из московской парторганизации, стара­лась противопоставить ИКП ленинскому Центральному Комитету. Доблестные чекисты раскрыли заговор и во­время обезопасили ИКП от заговорщиков. Поможем ОГПУ до конца выкорчевать корни "троцкизма". Вот к чему приблизительно сводилась речь Орлова. Представи­тель ЦК ни слова не говорил о "троцкистах", а больше подчеркивал правую опасность. "Контрреволюционный троцкизм разгромлен и физически и идейно, надо доко­нать его правых соперников", такова была вкратце его речь.

После такой противоречивой информации Орлова и представителя ЦК мы, собственно, и не поняли, кто же эти арестованные – "левые или правые"? Представи­телю ЦК, конечно, виднее, но и Орлов, как секретарь парторганизации ИКП, подчинялся прямо ЦК и получал директивы оттуда. Собрание сразу приняло бурный ха­рактер. Посыпались многочисленные вопросы, то к Орло­ву, то к представителю ЦК:

– Кто же, в конце концов, арестованные – контр­революционеры или просто уклонисты, "левые" или "правые"?

– В какой связи аресты находятся с "портретом Сталина"?

– Где и когда слыхано, чтобы заслуженные боль­шевики загонялись в подвалы большевистского ГПУ даже без предварительного обсуждения вопроса об их пар­тийности?

– Знают ли в ЦК, что почти все арестованные были активными участниками революции и гражданской войны?

– Все арестованные – заслуженные коммунисты, павшие жертвой заговора группы Орлова. Где тогда гарантия, что мы все, сидящие в этом зале, не будем арестованы завтра по доносу Орлова, если эти аресты будут санкционированы, или же, наоборот, где гарантия, что мы не будем арестованы сегодня по доносу того же Орлова, если мы этих арестов не одобрим?

Последний вопрос задал Сорокин. Он, в сущности, и взорвал Орлова. Нахмурив брови, уставив свои большие серые глаза прямо в Сорокина, он хриплым голосом кабачного пьяницы проговорил:

– Товарищ Сорокин, ваше лукавое мудрствование не свидетельствует о вашем мужестве. Если вы солидар­ны с арестованными бандитами, то заявите это со свой­ственной большевикам прямотой, а для демагогии и про­вокации нет места на партийном собрании!

Сорокин спокойно поднялся с места, подошел к три­буне и, не спросив у председателя слова, обратился к собранию:

– Если когда-либо в этих стенах побывал бандит, провокатор и трус – это сам Орлов. Собранию, может быть, это неизвестно, но спровоцированный Орловым на объяснение, я должен быть откровенным: в те тяже­лые годы революции, когда я по заданию ЦК работал в подполье у Деникина, Орлов был адъютантом у генера­ла Эрдели и продавал мне тайны своего шефа, правда, только за наличные деньги. Вот документы.

Сорокин швырнул прямо в лицо представителя ЦК кипу полинявших от времени документов – расписок, донесений, газетных вырезок.

В зале произошло бурное движение, сопровождаемое громкими выкриками за и против Орлова. Представи­тель ЦК призвал собрание к порядку. Сорокин продол­жал речь о карьере Орлова у белых.

– Мое кратковременное пребывание у белых в ЦК известно, – отпарировал Орлов.

– Но, к сожалению, в ЦК все еще неизвестно, – продолжал Сорокин повышенным нервным голосом, – что вы остались верным своей старой профессии доносчи­ка, провокатора, карьериста... Не партия, не ЦК и даже не ГПУ, а вы, Орлов, посадили ваших врагов в подвал... К несчастью, вы не один, вас набралась целая армия профессиональных Малиновских...

Зал слушал с затаенным вниманием слова Сорокина. Для большинства речь эта была откровением.

Не дав Сорокину докончить, представитель ЦК по­просил слово для экстренного заявления. Сорокин поки­нул трибуну. Собрание насторожилось.

– Не потому партия расправилась с Троцким, Зи­новьевым и Каменевым, что они были менее заслужен­ными, чем товарищ Сорокин, а потому, что пользуясь своими прошлыми заслугами, они наносили вред сегод­няшней генеральной линии партии. Недаром наш народ говорит – за прошлое спасибо, а вот за сегодняшнее отвечай! Советская власть не есть торговая фирма "Троцкий и К°", а государственная система диктатуры пролетариата. Мозгом этой диктатуры является ленин­ский ЦК, кто против ЦК, тот против партии, тот против пролетариата, потому что наша партия есть авангард
пролетариата. Поэтому пусть т. Сорокин, заслуги кото­рого в прошлом мы все признаем, не забывает, что теперь партия мерит людей другим масштабом!

– Да здравствуют белогвардейские большевики! – раздался в зале лозунг.

– Подождите, – продолжал представитель ЦК, – и об этом я скажу. Да, мы знаем, что в рядах нашей пар­тии есть меньшевики, эсеры и даже лица, случайно ока­завшиеся у белых. Многие из них на практике доказали и доказывают, что все их прошлое было ошибочным и случайным. Но прошлые ошибки и заблуждения про­щаются, когда они демонстрируют сейчас беспредельную преданность ленинскому ЦК. Поэтому говорить о "бело­гвардейских" или "меньшевистских" большевиках – значит выступать против партии. Таких выступлений пар­тия не потерпит так же, как она не потерпит желания правых свернуть ее с ленинского пути, и тут не будут приняты во внимание никакие заслуги в прошлом. С бандитом, который взвел курок своего оружия и целится прямо в ваше сердце, нельзя вступать в переговоры, надо предупреждать его выстрел. Партия предупредила вы­стрел троцкистов, предупредит и выстрел правых. Вот почему партия, а не Орлов, изъяла и контрреволюцио­неров в ИКП. Да, как будто есть нарушение устава партии, что мы не даем вам обсудить вопрос об исклю­чении из партии арестованных до их ареста. Но тут надо заметить, что, во-первых, устав партии не есть статут какого-нибудь рыцарского ордена, а инструмент воли партии, во-вторых, почему же это враги в партии должны пользоваться преимуществом предупреждения о предстоя­щих репрессиях перед врагами вне партии. В ЦК сидят не рыцари ложного понятия чести, а революционеры дела... ЦК, как высший исполнительный орган партии, вправе сам исключать любого члена партии. Он и исклю­чил арестованных лиц, заочно, еще до их ареста".

Представитель ЦК предложил собранию подтвер­дить "единственно правильное решение ЦК".

Вопрос был поставлен на голосование без дальней­ших прений в такой формулировке: "Кто за решение ЦК об исключении из партии врагов партии и народа...?" За эту формулировку голосовало слабое большин­ство, против, кажется, никто не голосовал. Около трех десятков воздержалось. Некоторые просто не участвовали в голосовании. От воздержавшихся потребовали моти­вировки.

– Я лично воздержался не потому, – сказал Соро­кин, – что выступаю против ЦК, а потому, что ЦК не соблюдает порядка очереди – сначала надо посадить в ГПУ Орловых, потом скрытых троцкистов, а там пого­ворим о мнимых или действительных "правых".

– Кого же ты имеешь в виду под "скрытыми троцкистами"? – подал кто-то реплику из президиума.

– Ты их знаешь лучше меня,—ответил Сорокин и сел.

Это вызвало явный гнев президиума. Намек на "скры­тых троцкистов" больно задел верноподданных сталин­цев. В широких кругах партии с нескрываемой тревогой следили за тем, как самые радикальные требования Троц­кого в отношении внутренней политики (крестьянство, нэп, индустриализация) становились программой действия ан­титроцкистского ЦК. Некоторые договаривались даже до того, что серьезно дискутировали вопрос о "добровольном уходе" Троцкого из Политбюро и о принятии Сталиным троцкистского плана ликвидации нэпа. Троцкий слишком хорошо знал честолюбие Сталина, чтобы успешно играть на этой его слабости. Жертвуя личной амбицией, Троцкий решил выиграть идею. Если же он не уступит сейчас, жажда власти Сталина пересилит всякую идею, и тогда погибнет Сталин, погибнет Троцкий и погибнет вся рево­люция. Но так как на путях к власти у Сталина нет ни­какой другой программы и другого выхода, кроме как принятие платформы Троцкого, то надо облегчить Ста­лину его задачу в конечных интересах революции. Однако Троцкий имел не только развернутую платформу "сверх­индустриализации" и "перманентной революции", кото­рые хорошо известны Сталину и ему по душе, но Троцкий разработал до тончайших деталей и методы претворения ее в жизнь. Платформа лежит на столе в Политбюро, а методы – в мозговом сейфе Троцкого.

Этот сейф Троцкий откроет только на второй день после провала Сталина с троцкистской платформой, когда партия уберет Сталина и торжественно пригла­сит Троцкого на престол.

Практика "экстраординарных мер" в хлебозаготови­тельных кампаниях 1927 и 1928 годов свидетельствует как раз о том, что Сталин уже поссорил партию с кре­стьянством, а когда он приступит к осуществлению пер­вой пятилетки, он поссорит ее и с рабочим классом.

Сталин стремительно мчится к катастрофе, а Троцкий уверенно отсиживает свои последние дни в Алма-Ате.

Во всей этой иллюзии была одна правда – Сталин воспринял, с некоторой внешней отделкой, платформу Троцкого, но с тем, чтобы ею же похоронить Троцкого и идейно. Но как велика сила иллюзии! Оказывается, и более серьезные люди бывают в плену у последней. Вот что об этом рассказывал впоследствии сам Троцкий20 [20 Л. Троцкий. Моя жизнь, ч. II, стр. 319.):

"Тайме" напечатал позже сообщение о том, что я выехал в Константинополь по соглашению со Сталиным, чтобы подготовить здесь военный захват стран Ближнего Востока. Шестилетняя борьба между мною и эпигонами изображалась как простая комедия с заранее распреде­ленными ролями. – Кто поверит этому? – спросит иной оптимист – и ошибется".

Собственно говоря, вся разница между Сталиным и Троцким была не в программных вопросах, а в тактике. Если бы Ленин жил, отпала бы и эта разница. Когда надо было делать резкий, иной раз совершенно неожидан­ный поворот в политике, Ленин, будучи во главе партии, а потом и государства, сам становился в оппозицию ко всей своей вчерашней политике – "либо мы изменим политику и тактику, либо мы все погибнем, как партия", – заявлял он на поворотных этапах русской револю­ции и советской власти. Так было в 1906-1907 годах, так было после Февральской революции (апрель 1917 г.), так было и в 1921 году (нэп).

Вот эту величайшую тактическую гибкость – "ле­нинскую диалектику" – Сталин усвоил твердо, Троцкий же ее не понял и до конца дней своих. Когда же Сталину пришлось вступить в войну с "правыми" и поэтому, по логике вещей, черпать свою идейную пищу из троцкист­ского котла, он не дал себя запугать шумом "правых" о "троцкизме".

Сталин хорошо понимал, что править страной с 170-миллионным преимущественно крестьянско-демокра­тическим населением ему не удастся, если он экономи­чески не задушит эту крестьянскую демократию. Задавив ее экономически, он легко мог править ею и политиче­ски. Поэтому Сталин так же смело шел на ликвидацию нэпа, как смело ввел его пять лет тому назад Ленин.

Нэп был большим элементом свободы, которую выну­дили у Ленина крестьяне, вынудили потому, что Ленин был слаб, но Ленин мог править страной и при нали­чии нэпа, поскольку опирался на большинство в партии. Сталин же, взятый с самого начала и Лениным ("полити­ческое завещание"), и партией (троцкисты, правые, "на­ционал-уклонисты") под сомнение, как лидер, не мог укрепиться у власти, допуская в партии ленинскую "вну­трипартийную демократию", а в стране – крестьянские вольности.

Теперь, после того как устранены троцкисты при явном сочувствии крестьянства и поддержке крестьян­ской членской массы в партии, надо было идейно убить правых, чтобы покончить заодно и с нэпом и с "внутри­партийной демократией". Другого пути к личной дикта­туре не было. Здесь Сталин вписал новую главу в исто­рию политической тактики Ленина. Задача была тяже­лой, опасность была велика, врагов было много, но голо­вой своей Сталин и в этом случае не рисковал – он слишком хорошо знал своих врагов, чтобы не бояться их.

Победят враги (правые), Сталин покается и этим дело кончится или, в худшем случае, его уберут из Москвы и поставят во главе какого-нибудь кооперативного союза в Грузии. Победит он сам, – он похоронит и "правых" и "левых", чтобы лично управлять страной.

На этом тернистом и кровавом пути к власти Ста­лин оказался и виртуозным тактиком ленинской школы, и величайшим комбинатором партийной стратегии, а сталинские ученики показывали себя везде достойными своего учителя.

Так случилось и в стенах ИКП. Когда Сорокин хо­тел отделаться фразой, что "тебе известны скрытые троцкисты лучше, чем мне", один из членов президиума, высокий человек с рыжей шевелюрой, серыми, как у Ор­лова, глазами, звонким басом заявил:

– Товарищ Сорокин, или ты докажешь, что мне известны "скрытые троцкисты" в партии (реплика, ока­зывается, исходила от него), или ты ответишь за кле­вету. Сорокин должен помнить, – продолжал он, – что кто берет под сомнение линию ленинского ЦК, тем только одна дорога – в лагерь контрреволюции. В этом случае партия будет разговаривать с ними на языке че­кистов. Так поступила партия с ныне арестованными, так поступит и со всеми, кто выступит против нее. Пусть Сорокин не утешает себя мыслью, что он имеет едино­мышленников, напрасные надежды. Либо с партией, либо против партии! Середины нет! "Правых" ожидает участь "левых", если они не поймут этой истины. Ставка "пра­вых" на ИКП, как на свой штаб на идеологическом фрон­те, бита, а теперь надо сорвать маску и с их ставленни­ков в нашей среде. Предлагаю поставить на обсуждение вопрос об антипартийном поведении товарища Соро­кина...

Он закончил свою речь при громких протестах собра­ния и аплодисментах меньшинства.

Это был секретарь партийной ячейки отделения фи­лософии и естествознания П. Ф. Юдин (ныне член ЦК).

Председатель долго не мог успокоить собрание. Каждый требовал слова. Группами подбегали к столу президиума, кто-то даже явочным порядком занял ора­торскую трибуну, тщетно пытаясь начать речь, но собра­ние неистовствовало. Большинство встало и образовалось несколько, не столько спорящих, сколько кричащих групп. Некоторые заставили себя, если не слушать, то слышать. Это зажим критики!

– Осадное положение в ИКП!

– Демагогия Юдина!

– Убрать Орлова из президиума!

– Сорокин – заговорщик!

Наконец председатель выкрикнул в бушующий зал:

– Объявляю перерыв до завтра...

Отложенное на завтра собрание возобновилось толь­ко через три дня. Тем временем все члены бюро обще­институтской ячейки и секретари ячеек всех отделений вызывались в ЦК.

В числе вызванных были из слушателей, кроме Орло­ва, Юдина, Щербакова, Сорокина, и бывшие слушатели, впоследствии профессора Стэн, Митин, Ванаг, Карев, Луппол, Троицкий и ректор Покровский. Их принял Кага­нович в присутствии Криницкого, Стецкого и Б. Таля. Сорокин рассказывал, что на столе у Кагановича уже лежал стенографический отчет общего собрания ячейки ИКП. Отчет этот он, видимо, предварительно проштуди­ровал. Многие места, испещренные красным каранда­шом, были отмечены многочисленными знаками на по­лях. Каганович, бывший обычно всегда в хорошем распо­ложении духа, в связи с данным случаем напустил на себя притворное неудовольствие, желчность и важность человека, знающего себе вес. Он перелистывал отчет, то делая удивленное лицо, словно он читал его впервые, то насупив брови, нагонял морщины на лоб, когда хотел постичь сокровенный смысл читаемого. Это продолжа­лось около четверти часа при гробовом молчании при­сутствующих. Все продолжали стоять, кроме Покров­ского. Закончив чтение, Каганович исподлобья окинул стоящих сухим взглядом и пригласил занять места вокруг длинного стола, поставленного перпендикулярно к его рабочему столу. Беседа продолжалась около часа. Ее содержание доложил нам заместитель заведующего Агит­пропом Стецкий. ЦК решил отозвать Орлова досрочно из ИКП в распоряжение ЦК (потом он был назначен инструктором Орготдела ЦК). Партийной ячейке ИКП был "рекомендован" новый состав бюро в лице Юдина, Митина, Щербакова, Петрова, Константинова, Сорокина, Покровского и др. Секретарем ячейки ЦК предложил Юдина. Кто же победил? Это оставалось тайной, пока не разыгрались новые события. Они не заставили себя долго ждать.

VI. "ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ БРИГАДА" ЦК

Снятие Орлова истолковывалось как несомненная победа Сорокина, но тогда не было понятно назначение секретарем ячейки Юдина. Совсем было непонятно и введение Сорокина в состав бюро. Все знали, что эти два человека не только враждебны друг другу, но прямые антиподы и по характеру. Юдин – начетчик, "талму­дист", "приспособленец" и карьерист. Примитивность его теоретических суждений и посредственность исследо­вательских способностей сказывались только на учебных семинарах, а в партийной жизни Института у него было мало конкурентов. Люди типа Юдина обладали одним качеством, при правильном применении которого можно было делать головокружительную карьеру: даром пра­вильной интерпретации уже принятых и способностью предвидения будущих решений ЦК. Предвосхищать пар­тийную погоду при Ленине не было особенно трудной задачей, а следить за нею, да еще выводить безошибочно прогнозы при колебаниях сталинского барометра было делом чрезвычайно сложным. Надо было чувствовать себя и идейно и физически незримой частичкой самого Сталина, чтобы быть в контакте с работой его мозга. "Я не Ленин, но в Ленине и я" – писал поэт Безыменский в "Партбилете". Юдины могли сказать о себе то же, – "мы не Сталины, но в Сталине мы"! Поэтому Юдины и давали тон на партийных собраниях, а оппорту­нисты из партийных профессоров ставили им высшие академические отметки на том только основании, что они – будущие "звезды партии".

Сорокины шли в теории так же, как и в граждан­ской войне, напролом, в лобовую атаку, мало считаясь с условиями местности и "метеорологическими сводками" партийной погоды, и неизбежно спотыкались.

Я помню два ярких примера на этот счет.

Первый: на семинаре по истории революционного движения в России XIX и XX вв. обсуждался проспект "Истории ВКП(б)" Ем. Ярославского, Минца и Кина. Чтобы ярче подчеркнуть значение "Апрельских тезисов" Ленина и продемонстрировать "разброд и шатание" в партии по вопросам об отношении к Временному пра­вительству Львова-Керенского, авторы проспекта дока­зывали, что до приезда Ленина из-за границы россий­ские большевики – бывшие думские депутаты, русское бюро ЦК, Петроградский Комитет партии большеви­ков, газета "Правда" – стояли на полуоппортунистиче­ской соглашательской точке зрения. Все эти высшие орга­ны партии держались лозунга – "мы будем поддержи­вать Временное правительство "постольку поскольку", то есть поскольку Временное правительство будет осущест­влять волю народа, постольку большевики и будут его поддерживать. В проспекте было указано, что "даже Ста­лин не имел ясной точки зрения по этому вопросу". Только "тезисы" Ленина поставили точку над "и": "никакой поддержки Временному правительству". Часть слушате­лей и профессоров типа Юдина категорически запротесто­вала против утверждения "даже Сталин". Аргументация протестовавших была такой: прошлую историю мы пи­шем для настоящего времени, а в настоящее время Ста­лин – преемник Ленина по руководству партией. "Даже Сталин" набрасывает тень на Сталина: надо выбросить эту часть "проспекта". Контраргументация Ярославского – Минца: история есть наука, наука же должна быть объективной. К тому же, нет ничего удивительного в том, что гений Ленина видел дальше и лучше рядовых руководителей партии. Решение – принять проспект в целом. Юдины замолчали, ЦК остался "нейтральным", но то, что предвидели Юдины, произошло через несколь­ко лет: в 1931 году в письме в редакцию журнала "Про­летарская революция" Сталин забраковал "Историю ВКП(б)" под редакцией Ем. Ярославского за "принци­пиальные и исторические ошибки". Ярославские и Минцы каялись, а Юдины торжествовали.

Второй пример. В 1928 году бывший слушатель ИКП и преподаватель философии в Академии коммунистиче­ского воспитания им. Н. Крупской М. Б. Митин пред­ставил на обсуждение кафедры новейшей философии ИКП трактат под необычным тогда названием: "Ленин и Сталин, как продолжатели философского учения Маркса и Энгельса". Руководитель кафедры А. Деборин, профес­сор Луппол и профессор Карев забраковали работу и даже высмеяли Митина, отважившегося называть Ленина и Сталина "философами": единственная работа Ленина по философии "Материализм и эмпириокритицизм" – не философский трактат, а популярные критические заметки, а Сталин вообще ничего не написал на философские темы. Другого мнения оказался секретарь ячейки философского отделения слушатель Юдин – он решительно восстал против своих профессоров и довел дело до ЦК.

Из ЦК последовал довольно загадочный ответ:

– Сообщите Юдину и Митину, что тема весьма ин­тересная, но не актуальная.

Но через три года она стала актуальной – начали появляться главы из этой работы на страницах "Прав­ды", "Под знаменем марксизма" и "Большевика" за под­писями Митина, Юдина и Ральцевича. Но мы несколько забегаем вперед.

Как бы там ни было, Сорокин был введен в состав бюро общеинститутской ячейки и должен был работать вместе с Юдиным. Я не знаю, догадывались ли в ЦК, что в своем критическом отношении к нынешнему офи­циальному курсу партии Сорокин начинал переходить границы и связывался на этой почве со многими из пра­вых в МК и ЦК. Я не сомневаюсь, однако, что Юдин свои обвинения против Сорокина повторил и в ЦК, и тем не менее Сорокин был рекомендован в состав партийного руководства института. Даже больше, нам стало извест­но, что в ЦК нотацию читали как раз Юдину и Орлову за "перегиб", а не Сорокину. Это сказывалось и в отно­шениях Юдина к Сорокину – если в Сорокине нельзя было заметить каких-либо внешних перемен, то Юдин стал весьма предупредительным и корректным. Он бегал за Сорокиным, угождал ему, советовался с ним, а слуша­тели, наблюдая эту невероятную метаморфозу у Юдина, говорили:

– Юдин пал жертвой второго закона диалектики Гегеля – количество "взорвалось" в качество и он влю­бился в Сорокина!

Поскольку же Сорокин не отвечал особенной "взаим­ностью", мы, знающие и Сорокина и Юдина, предвидели новые "взрывы", но пока все шло нормально. Через ка­кой-нибудь месяц мы вновь были поставлены перед за­гадкой – исчезло новое бюро ячейки, будто в воду кану­ло. Выясняется, что отсутствуют и некоторые из препо­давателей. По институту пошли разные слухи и толки. Покровский не давал никаких справок, а жены отсут­ствующих сами справлялись у нас – не знаем ли мы, куда "командированы" их мужья. Слухи нарастали:

– К Бородину послали, в Китай, для работы в шта­бе Чжу Дэ...

– Коминтерн откомандировал на Запад...

– ОГПУ арестовал...

Паникеры нервничали: если так пойдут дела и даль­ше, то на воле останется только Дедодуб!

Наконец Покровский решил успокоить людей: члены бюро и некоторые преподаватели находятся в отпуску. Разгар учебного года, а целое бюро в отпуску – этому, конечно, никто не поверил. Я за Сорокина особенно не беспокоился, зная, что в такой компании он в ГПУ, по крайней мере, не попал. Я догадывался, что отъезд Со­рокина был внезапным, иначе он бы мне сказал, в чем дело, но почему от него нет писем?

Я навестил Зинаиду Николаевну. Когда я ей сообщил об отсутствии Сорокина, она побледнела и недоуменно спросила:

– Вы думаете, что он арестован?

Я ей ответил, что хотя в Институте и были подоб­ные слухи, но я им не верю, так как отсутствует не один Сорокин, а весь новый состав бюро. Зинаида Николаевна заметно успокоилась, но все же позвонила Резникову и передала ему новость. Резников, по-видимому, был в курсе дела и сообщил причину отсутствия Сорокина. Зинаида Николаевна только повторяла в ответ одно и то же слово: "бесподобно!". Разговор кончился, и я видел, что она совершенно успокоилась.

– Резников говорит, что наш друг находится вне Москвы и занят важным делом. Приедет и расскажет сам...

Я не стал допытываться, в чем дело, и уехал.

Через полтора месяца – это было в конце октября 1928 года – почти все члены бюро вернулись. Вернулся и Сорокин. Мне бросились в глаза резкие перемены в нем. Он стал задумчивым, похудел, на лице исчез при­родный румянец сибиряка, щеки впали и, казалось, что он даже немножко осунулся. Я не замедлил передать ему это свое впечатление.

– Натуги перед прыжком, – ответил он многозна­чительно и быстро перешел на тему об институтских делах.

Услышав от меня, что некоторые предполагали, что они арестованы, Сорокин расхохотался:

– Юдин и Митин арестованы!? Нет уж, лучше увольте ГПУ!

О своих делах Сорокин не говорил ни слова. Я не стал допытываться, будучи убежден, что он сам расска­жет. Так и случилось.

Вечером он пригласил меня к себе, а от него мы вместе поехали к Зинаиде Николаевне. Она, видимо, уже ожидала гостей. Мы приехали первыми. Скоро при­были один за другим Резников и "Генерал". Зинаида Николаевна подала чай, но "Генерал" потребовал водки, а ее не оказалось. Я вызвался пойти за водкой. Когда я вернулся, беседа была уже в разгаре. Из дальнейшего рассказа я понял, что Сорокин отсутствовал "по моби­лизации" ЦК. Случилось это так. Вскоре после назначе­ния нового бюро ЦК вызвал группу слушателей старших курсов (почти весь состав нового бюро) и некоторых преподавателей. С вызванными, с каждым лично, имел беседу заведующий отделом печати ЦК – И. Варейхис. Под строжайшим секретом он сообщил им причину их вызова: ЦК решил (на самом деле такого решения ЦК вынесено не было, а было указание Молотова, исходящее, несомненно, от Сталина) создать "теоретическую брига­ду" для пересмотра и критического анализа всех статей, речей и книг, написанных Н. И. Бухариным до и после революции. В Секретариате ЦК была разработана и по­дробная тематика предстоящей работы. Каждый из участников "бригады" был обязан взять на себя одну из предложенных тем. Темы были самые различные. Неко­торые работы, названные Сорокиным, помню, вышли потом в виде отдельных брошюр: "Философские основы правого оппортунизма", "Кулачество и правый уклон", "Правые реставраторы капитализма", "Классовая борьба и теория равновесия", "Социал-демократия и правый оппортунизм", "Коминтерн и правый уклон" и т. д.

Н. Бухарин был членом Политбюро, а о той борьбе, которая происходила внутри Политбюро между группами Бухарина и Сталина, в партии ничего не было известно. Как я уже упоминал, еще в сентябре 1928 года Сталин категорически отрицал наличие правых и даже "прими­ренцев" в Политбюро.

Оказывается, правые там были, но не будучи подго­товленным теоретически (разоблачения) и организацион­но (репрессии) для немедленной расправы с ними, Сталин не давал этому факту огласки и исподволь готовился к предстоящей схватке.

Поскольку Бухарин считался официальным и глав­ным теоретиком партии, надо было первый удар нанести с этой теоретической стороны.

ИКП в целом находился под сильнейшим влиянием "школы Бухарина", но были отдельные профессора и старшие слушатели, которые могли быть полезными ЦК в борьбе с Бухариным. Ни талантом, ни тем более научной подготовкой эти недоучившиеся "красные про­фессора" не отличались, но этот недостаток легко вос­полнялся их претенциозным "всезнайством", а главное – приказом ЦК.

– Требуется доказать, – заявил мне Варейкис, – рассказывал Сорокин, – одну простую аксиому: Бухарин – теоретически ничто, а политически – дрянь!

Видимо, этот же тезис он повторил и другим профес­сорам.

Через неделю все вызванные, в том числе и Сорокин, исчезли из ИКП для выполнения этого "специального задания ЦК".

Под страхом исключения из партии члены бюро были предупреждены, чтобы они не разглашали ни ха­рактера своей работы, ни места нахождения "бригады". Бригада была откомандирована в Ленинград и работала под непосредственным руководством С. Кирова и Б. Позерна. Из членов Политбюро о работе бригады знали, кроме Сталина и Кирова, только Молотов и Каганович. Через полтора месяца работа в основном была закончена и Сталину доложили результаты – до десяти больших статей на вышеназванные темы и полный список "сочи­нений Бухарина" с подробным предметным указателем: когда, где и что писал или говорил Бухарин по тому или иному вопросу. В связи с этим был разработан специ­альный "указатель" и к произведениям Маркса, Энгельса и Ленина, чтобы легко было сравнивать марксистско-ленинские высказывания с утверждениями Бухарина. Весь этот материал был предназначен пока что не для печати, а лично для Сталина. Члены бригады обязывались уже индивидуально продолжать свою работу для издания отдельных брошюр в будущем, но опять-таки соблюдая необходимые предосторожности.

Еще до своего отъезда Сорокин сообщил Резникову, а через него и Бухарину, какую ему Сталин готовит "бомбу" на очередном пленуме ЦК. Бухарин не придал особого значения этому факту, кажется, даже взял его под сомнение. Он не допускал, чтобы Сталин мог зани­маться сведением с ним теоретических счетов, когда раз­ногласия внутри ЦК идут по линии политики, а не теории.

Резонные и весьма обоснованные предупреждения Резникова, как и Угланова, кандидата в члены Полит­бюро, что Бухарина будут бить как раз за "теорию", чтобы развенчать его славу как одного из руководителей партии, а потому надо готовиться к контрудару именно в области "теории", не возымели на Бухарина никакого действия. После подробной информации Сорокина Рез­ников решил устроить Сорокину свидание с Углановым, который не только был единомышленником, но и лич­ным другом Бухарина. Свидание это состоялось на квар­тире Д. Марецкого, члена редакционной коллегии жур­нала "Большевик" и ученика Бухарина. Угланов на сви­дание не явился, но зато явился сам Бухарин. Сорокин подробно доложил Бухарину о работе "теоретической бригады" в Ленинграде. Бухарина заинтересовала, соб­ственно, только роль Кагановича и Кирова в этом деле. Сорокин рассказал и об этом.

– Можете ли вы письменно изложить мне то, что вы рассказали? – спросил Бухарин.

Сорокин вручил Бухарину уже готовое письмо, пре­дупредив его, что он подписал это письмо, по совету Резникова, псевдонимом, чтобы избежать возможных неприятностей. Бухарин выразил явное неудовольствие советом Резникова, но требовать подписи не стал.

Однако Резников оказался прав: через несколько меся­цев письмо Сорокина лежало в делах Кагановича.

VII. ПАРТИЯ В ПАРТИИ

Будущий историк большевистской партии, добросо­вестно изучив все этапы ее истории, идейные раздоры, организационные "размежевания", отколы и расколы, объединения и разъединения, наконец, динамизм больше­виков в Октябре, триумф в гражданской войне и пафос нэпа, недоуменно остановится у порога ее радикального нового этапа – 1924 года. И чем дальше, тем больше будет нарастать это недоумение. Добравшись до джун­глей конца двадцатых и начала тридцатых годов, он вообще разведет руками: ведущие актеры великой драмы начинают заикаться, немые статисты, напротив, приобре­тают дар слова, а закулисная толпа театрального люм­пен-пролетариата грубо и напористо заливает сцену...

– Умер режиссер русской революции – да здрав­ствует режиссер! – кричит люмпен-пролетариат. Он, жадный до власти и неразборчивый в средствах, и ведет своего кумира к пустующей после Ленина режиссерской будке революции.

Ведущие актеры один за другим сходят со сцены, статисты вступают в главные роли, люмпен-пролетариат получает "хлеб и зрелища", а режиссер властной рукой и железной волей переворачивает новую страницу крова­вой драмы. Почему это ему удается?

Вот кардинальный вопрос, на который обязан отве­тить будущий историк. Тщетно он будет искать ответа в генеалогии большевизма, психологии большевиков, в мессианстве "русской души", в темпераменте грузинского характера. Напрасны будут его поиски в пыльных архивах революции, в партийных резолюциях и даже протоколах Политбюро. Сами социальные условия того времени ма­ло что смогут объяснить ему. Гениальность Сталина в интеллектуальном отношении он возьмет под сомнение. Граммофонные пластинки с речами Сталина и тринад­цать томов его сочинений вообще разоружат будущего историка: он убедится, что Сталин – тошнотворный оратор и кустарный теоретик.

Тогда как же этот посредственный человек смог стать грозным владыкой великого государства и ярким символом целой эпохи?

Одного ответа на этот вопрос нет. Надо знать всего Сталина и всех его врагов. Одно несомненно: Сталин – великий психолог люмпен-пролетариата и гениальный макиавеллианец в политике. Февраль дал власть народу, Октябрь – плебсу, а Сталин – люмпен-пролетариату. Октябрь национализировал богатых, но не обогатил бедных. "Военный коммунизм" допролетаризировал го­род и пролетаризировал деревню. Нэп повернулся лицом к сильным, ничего не дав плебсу – "лицом к деревне", "учиться торговать", "обогащайтесь!". Плебс опустился ступенью ниже – он стал люмпен-пролетариатом и занял очередь у "Биржи труда" не с тем, чтобы идти на рабо­ту, а просто угрожать:

– За что мы боролись, за что кровь проливали?

– Ленина повесить, Троцкого – к стенке21[21В середине двадцатых годов в государственном цирке в Москве была разыграна общеизвестная москвичам сатира: на арене валяются портреты Ленина и Троцкого. Один клоун обра­щается к другому и приказывает убрать их. – "Куда же их убрать?" – "Ленина повесить, а Троцкого – к стенке!".)!

В верхах партии тоже происходили глухое брожение и дифференциация. Одни тянули "влево", другие "впра­во", третьи качались "без руля и без ветрил" между теми и другими.

Вакантное место Ленина продолжало пустовать, но оно, как и природа, не терпело пустоты. Лозунг Троцкого "возместим потерю Ленина коллективной волей и коллек­тивным разумом ленинского ЦК" – оказался пустосло­вием. Междуцарствие продолжалось только до тех пор, пока Сталин не овладел массой люмпен-пролетариата и техникой великого флорентинца. Уничтожив "левых" руками "правых", "правых" – руками "кающихся", "кающихся" – заговором люмпен-пролетариата от Ежо­ва до Маленкова, Сталин превзошел Ленина. Удалось это ему потому, что он сумел создать в партии партию. Эта "внутрипартийная партия" вербовалась из профессиональных политических дельцов, которые должны были обладать всеми человеческими качествами, кроме одно­го: морального тормоза. Если сама идея была подска­зана Лениным ("ядро профессиональных революционе­ров" – "Что делать?"), то техника и устав ее были раз­работаны Сталиным не в период его прихода к власти, а задолго до этого.

В связи с этим я невольно припоминаю рассказ одно­го старого грузинского социал-демократа, который вмес­те с Джугашвили учился в семинарии, вместе с ним си­дел в царской тюрьме в Кутаисе, а через 35 лет доживал свои последние дни в сталинской тюрьме. Он рассказывал:

"Однажды преподаватель древней истории задал нам тему для письменной работы. Тема называлась "Причина гибели Цезаря". Джугашвили написал самое оригинальное сочинение. Отвечая на прямо поставленный вопрос о причинах падения Цезаря, он добросовестно изложил школьную концепцию и добавил от себя – дей­ствительная же причина заключалась в том, что у Цезаря отсутствовал аппарат личной власти, который контроли­ровал бы аппарат государственной (сенатской) власти.

В приложенной к сочинению схеме организации вла­сти Цезаря, сената и провинциальных наместников Джу­гашвили выводил "белые места", охваченные красными клещами. "Белые места" – уязвимые точки для нанесе­ния ударов цезаризму, а "красные клещи" – оборони­тельные меры для их предупреждения. В комментариях к схеме Джугашвили утверждал, что провинциальные наместники были слишком самовластны, чтобы они могли чувствовать над собой не столько власть сената, сколько дамоклов меч Цезаря. Борьба с сенатской зна­тью окончилась помилованием врагов и сохранением коллективного символа власти – сената, что делало иллюзорными права "вечного диктатора". Кроме всего этого, Цезарь искал друзей, чтобы разделить с ними власть, а не исполнителей, которые обязаны повиноваться. По­этому он и погиб от рук друзей (Кассий и Брут), не ограж­денный железными клещами верноподданных исполнителей.

Преподаватель спросил своего ученика:

– Не похожа ли ваша схема на абсолютную монар­хию?

Ученик ответил:

– Нет, личная власть монарха опирается на аппарат государственной власти, а по моей схеме и сам аппарат государственной власти держится аппаратом личной власти.

Впоследствии Сталин такие и подобные им суждения о "диктатуре пролетариата" называл суждениями "еще окончательно не оформившегося марксиста" (сравните предисловие к первому тому "Сочинений И.В. Сталина"). Но мне всегда казалось и сейчас кажется, что в этих семи­нарских сочинениях Джугашвили – весь будущий Сталин.

Если бы у нас не было никаких других доказательств на этот счет, то одни уже воспоминания Троцкого "Моя жизнь" – не оставляют ни малейшего сомнения, что начиная с апреля 1922 года, то есть со дня своего назна­чения генеральным секретарем ЦК, Сталин методически и настойчиво работает над осуществлением своей семи­нарской схемы. Прежде всего Сталин воссоздал снизу доверху весь партийный аппарат и поставил его над пар­тией. Первым человеком, который разгадал тайну этого "нового курса" Сталина еще при жизни Ленина, был Троцкий. В письме ЦК, в октябре 1923 года, Троцкий открыто обвинил аппаратное руководство ЦК в "группо­вой политике". Это же обвинение было выдвинуто и в "Заявлении 46". Групповую политику Сталина Троцкий видел в том, что "партийный аппарат, несмотря на идей­ный рост партии, продолжает упорно думать и решать за всех", но "партия должна подчинить себе свой аппа­рат"22 [22Л. Троцкий. Новый курс. 1923.). Однако ни эти предупреждения Троцкого, ни "За­явление 46", ни глухое требование больного Ленина "быть осторожным на поворотах" не могли удержать Сталина от уже взятого курса. Троцкий свидетельствует23 [23Л. Троцкий. Сталинская школа фальсификаций. 1932, с. 85-86.):

"Ленин вызвал меня к себе, в Кремль, говорил об ужасающем росте бюрократизма у нас в советском аппа­рате и о необходимости найти рычаг, чтобы как следует подойти к этому вопросу. Он предлагал создать специаль­ную комиссию при ЦК и приглашал меня к активному участию в работе. Я ему ответил: – Владимир Ильич, по убеждению моему, сейчас в борьбе с бюрократизмом советского аппарата нельзя забывать, что и на местах и в центре создается особый подбор чиновников и спецов, партийных и беспартийных, вокруг известных партийных руководящих групп и лиц, в губернии, в районе, в центре, то есть в ЦК. Нажимая на чиновника, натыкаешься на партийца, в свите которого спец состоит, и, при нынеш­нем положении, я на себя такой работы не мог бы взять".

Ленин согласился с этой оценкой Троцкого и предло­жил ему блок Ленин–Троцкий против Сталина24 [24Там же, стр. 86.). Это уже показывает, как далеко зашел Сталин, а глав­ное – какой силой стал его аппарат еще до смерти Ленина! Идеально налаженная взаимная работа главы ВЧК Ф. Дзержинского и главы Секретариата ЦК Сталина помогла Сталину и здесь. Когда обвинение Троцкого в установлении диктатуры партийного аппарата нельзя уже было игнорировать, Сталин предложил Политбюро создать "нейтральную партийную комиссию" под руко­водством Дзержинского для рассмотрения жалоб Троц­кого и "46". Эта комиссия сделала все, чтобы обелить "аппарат Сталина" и дискредитировать Троцкого, но октябрьский пленум ЦК (1923 г.) постановил предложить Политбюро принять все меры к тому, чтобы обеспечить дружную работу.

"Я должен заявить, товарищи, за период после ок­тября мы приняли все меры к тому, чтобы дружная работа с т. Троцким была налажена, хотя должен ска­зать, что дело это далеко не из легких. Мы имели два частных совещания с т. Троцким, перебрали все вопросы хозяйственного и партийного порядка, причем пришли к известным мнениям, не вызывавшим никаких сомнений. Продолжением этих частных совещаний и этих попыток наладить дружную работу внутри Политбюро было, о чем я уже докладывал вчера, создание подкомиссии из трех. Подкомиссия эта и выработала проект резолюции, ставшей впоследствии резолюцией ЦК и ЦКК о демокра­тии. Так было дело. Нам казалось, что после того, как резолюция принята единогласно, нет больше оснований для споров, нет оснований для внутрипартийной борьбы. Да так оно и было на деле до нового выступления т. Троц­кого на другой день после опубликования резолюции ЦК, проведенного независимо от ЦК и через голову ЦК, кото­рое расстроило все дело, изменило положение радикаль­ным образом" 25 [25Речь Сталина на XIII партконференции, 1924.).

Так жаловался Сталин на Троцкого, признавая одно­временно тот знаменательный факт, что "октябрьский пленум предложил", по существу, не Троцкому, а ему прекратить практику создания собственной партии в пар­тии, хотя комиссия Дзержинского пришла на пленум со сталинскими тезисами "о клевете Троцкого" на "партап­парат и ленинские кадры партии". Выступление же Троц­кого "через голову ЦК" было вызвано тем, что, положив в сейф ЦК решение пленума, Сталин, как ни в чем не бы­вало, продолжал свое дело по созданию и укреплению "диктатуры партаппарата".

Низовая партийная масса, после этого обращения Троцкого, несмотря на террор и давление этого уже поч­ти окончательно сложившегося аппарата Сталина–Дзер­жинского, весьма резко реагировала на поведение Стали­на. На собраниях "пролетарских ячеек Москвы", этих крепостей сталинизма, Сталин и Дзержинский, пользуясь именем Ленина, собрали против Троцкого только 9843 голоса. Обвинения Троцкого против Сталина поддержали 2223 человека, голосовавших за осуждение Сталина. Еще большее количество членов партии не участвовало в дис­куссии, чтобы завтра же не оказаться, если не в подвалах Дзержинского, то в очередях у "Биржи труда", как без­работные.

Катастрофическое поражение Сталин потерпел в пар­тийных организациях высших школ Москвы. Из 72 ву­зовских ячеек за ЦК высказались 32 (2790 чел.), за оппо­зицию – 40 ячеек (6594 чел.)26 [26А.Бубнов. ВКП(б). БСЭ, 1-е изд., т. XI, стр. 498.).

Еще хуже было дело у Сталина в провинции. Многие провинциальные организации решительно требовали сме­ны "нового курса" Сталина. Если все еще не было едино­душного бунта в партии против своего аппарата, то объ­яснялось это, главным образом, колоссальным личным авторитетом Ленина, из-за болезни лишенного возмож­ности дать партии объяснение. Партия ждала его выздо­ровления. Сталин ждал его смерти. Но уже на XIII пар­тийной конференции Сталин принял и профилактические меры по изменению состава столь непослушной партии – по его предложению конференция решила привлечь в пар­тию новых 100 тысяч членов от рабочего станка, закрыв путь в партию мелкобуржуазным элементам. К "мелко­буржуазным элементам" относилась провинция (крестья­не) и вузы (студенты). Сталин приглашал пролетариев от станка и люмпен-пролетариат, чтобы вернее покон­чить с "саботажниками" создания партии в партии.

21 января 1924 года Ленин умер. В тот же день экст­ренный пленум ЦК выпустил обращение, в котором го­ворилось:

"Пусть злобствуют наши враги по поводу нашей по­тери. Несчастные и жалкие! Они не знают, что такое на­ша партия. Они надеются, что партия развалится. А пар­тия пойдет железным шагом вперед! Потому, что она ленинская партия. Потому, что она воспитана и закалена в боях! Потому, что у нас есть в руках то завещание, которое оставил ей т. Ленин!"27 [27КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, ч. I. 1954, стр. 806.). В этом "завещании", опубликованном после XX съезда КПСС, Ленин писал, что Сталин груб, капризен и нелоя­лен и поэтому требовал снятия Сталина с поста "генсека" ЦК. Нет никакого сомнения, что если бы Ленин остался в живых хотя бы еще несколько месяцев, Сталин перестал бы существовать политически. В этом случае решение Ленина было бы окончательным и, как всегда, безапел­ляционным.

Сталин это знал лучше других и поэтому готовил Ленину "аппаратную" оппозицию против осуществления его воли. Имел бы Сталин успех? Сомнительно. И здесь встает вопрос, который Троцкий ставит в своем незакон­ченном (и тут Сталин его предупредил, вовремя подослав убийцу в Мексику) биографическом очерке "Сталин", а именно – не убил ли Ленина сам Сталин?

Троцкий рассказывает, что после своего очередного визита к больному Ленину Сталин сообщил Политбюро, что Ленин требует от него яда, чтобы покончить с собой. Это сообщение Сталина было встречено с возмущением членами Политбюро. Сам Сталин не открыл своего отно­шения к этому требованию Ленина. Замечая, что Ленин хорошо знал, кто способен, да и заинтересован дать ему яд, Троцкий молчаливо допускает такую гипотезу, хотя и не настаивает на ней. Могло ли это случиться? Люди, знающие характер Сталина и сущность его системы, не могут отрицать такую возможность.

Н. К. Крупская еще в 1927 году произнесла обще­известную в партии фразу: "Живи сегодня Ильич, Сталин посадил бы его в тюрьму!" А из сталинской тюрьмы, как известно, не вышел живым ни один ленинец. Почему же тогда не убить и самого Ленина? Возьмите полный спи­сок членов ленинского ЦК, избранного на VI съезде пар­тии в августе 1917 года. Кто из них остался в живых?

1. Ленин – умер

2. Каменев – расстрелян

3. Троцкий – убит Сталиным

4. Сталин

5. Зиновьев – расстрелян

6. Свердлов – умер

7. Ногин – умер

8. Рыков – расстрелян

9. Бухарин – расстрелян

10. Бубнов – расстрелян

11. Урицкий – убит (террористом)

12. Милютин – расстрелян

13. Коллонтай – умерла

14. Артем (Сергеев) – умер

15. Крестинский – расстрелян

16. Дзержинский – умер

17. Иоффе – покончил с собой из-за Сталина

18. Муранов – умер

19. Сокольников – расстрелян

20. Смилга – расстрелян

21. Шаумян – расстрелян (англичанами)

22. Берзин – расстрелян

23. Стасова – арестована (потом освобождена)

24. Ломов – расстрелян

Таким образом, из 24 членов ЦК, руководивших ок­тябрьским переворотом большевиков, к концу всех чисток один Сталин остался в живых и на свободе, 7 умерло естественной смертью, 11 расстреляны Сталиным, 1 убит Сталиным, 1 арестован, 2 убиты врагами, 1 покончил жизнь самоубийством.

Спрашивается, почему же Сталин должен был поща­дить и самого Ленина, уничтожая начисто всю ленинскую гвардию?

Вернемся к теме. Я уже цитировал рассказ Троцкого, как прямо на глазах Ленина Сталин создавал свою собст­венную партию в партии. Смерть Ленина только ускори­ла этот процесс.

Прежде всего ЦК решил в ответ на смерть Ленина призвать в партию "рабочих от станка" – так называе­мый "Ленинский призыв". Под этим лозунгом было тор­жественно принято в партию до 250 тысяч человек рабочих с производства, сочувствующих новому сталинскому кур­су в партии. Таким образом, партия выросла к маю 1924 года до 730 000 человек. Одновременно сталинцы присту­пили к чистке партии от ее членов, которые во время дискуссии 1923 года голосовали против Сталина за Троц­кого.

В первую очередь эта чистка коснулась, разумеется, вузовских ячеек, в большинстве открыто ставших на сторону Троцкого (Сталин и ЦК обвиняли Троцкого, между прочим, и в том, что, выдвинув лозунг: "Моло­дежь – барометр партии", он только льстит молодежи и противопоставляет ее "старым кадрам"). После такой чистки к концу 1925 года в партии было только 640 000 человек. Около 100 тысяч студентов, профессоров и ра­ботников вузов, членов партии, Сталин, по уже упомяну­тому "плану Маленкова", исключил из партии за недове­рие к себе28 [28XIV съезд ВКП(б), стенографический отчет.). Исключенных из партии немедленно выгоня­ли и из вузов.

Этот жестокий урок, данный Сталиным "пролетар­скому студенчеству", был в памяти у каждого, когда на­чали обсуждать "правые" дела в стенах ИКП. Боль­шинство слушателей ИКП явно сочувствовало правым, но сталинское меньшинство работало по-сталински – оно создало в ИКП свою собственную партийную организа­цию на тех же принципах, на которых Сталин создал свою партию во всей партии.

"Дайте нам организацию профессиональных револю­ционеров и мы перевернем Россию", – говорил Ленин еще в 1902 году ("Что делать?"). Эта мысль Ленина оставалась центральной руководящей идеей Сталина на путях к его личной власти в борьбе с оппозициями. На этот раз говорилось не о "профессиональных револю­ционерах", а об "активе" партии. Это было не только магическое слово, но и магическая идея. Уже спустя два десятка лет "Правда" напоминала партийному аппарату и имя автора этой идеи и ее значение в истории сталин­ского переворота29 [29 "Правда", передовая, 25.07.1952.): "т. Сталин указывает, что актив при умелом его использовании может составить величайшую силу, способную на чудеса". Действительно, в борьбе с Троцким этот актив составил "величайшую силу" и продемонстрировал "чудеса", столь легко дискредитировав казавшийся до этого неоспоримым авторитет Троцкого в партии и стране. Правда, многие из старого "актива" сами оказались троцкистами, но в целом "актив" себя оправдал.

Сталин сделал отсюда только тот вывод, что и "ак­тив" надо подбирать и организовывать, как Ленин под­бирал и организовывал группу "профессиональных рево­люционеров". Нельзя допускать в активе потенциальных врагов "генеральной линии". Надо подбирать его не по признакам прошлых заслуг перед революцией, а по при­знакам актуальным – на что данный коммунист спосо­бен сегодня.

"ЦК руководствовался при этом гениальной мыслью Ленина о том, что главное в организационной работе – подбор людей и проверка исполнения", – говорил Ста­лин об этой своей практике30 [30И. Сталин. Вопросы ленинизма, стр. 479.). Очищая послетроцкистский актив, Сталин уже к концу двадцатых годов дал понять партии, что в этом активе он потерпит только послуш­ных и беспощадно будет преследовать старых "вельмож". Партийные комитеты на местах получили директивы о том, кого и как вычищать из "актива". Внешне эта чистка актива была обставлена так, будто партия снимает с ра­боты лишь "бюрократов" и "честных болтунов". На самом деле снимали возможных союзников Бухарина и правых, о чем широкая партийная масса еще ничего не знала. Таким образом, снятые с руководящих постов лица механически выбывали из категории актива, хотя бы они были известными деятелями партии до революции, во время революции и гражданской войны. Тем самым они переставали оказывать влияние на внутрипартийные дела. Вот это и была негласная чистка актива, "подбор лю­дей", способных поддержать сталинское руководство в ЦК против бухаринского крыла, когда Сталин решил вынести свои споры с правыми из Политбюро на суд "актива" и партии. Но кого же все-таки считать членом актива – местного, районного, областного, центрального? Так называемых номенклатурных работников райко­мов, обкомов и ЦК партии, иначе говоря, бюрократию партийного, административного, хозяйственного, проф­союзного и военного аппарата? Но не все члены этой бюрократии числились в "активе", а только избранные. Кто же их избирает? Партийный аппарат. Только те могут участвовать на собраниях партийного актива, ко­торые получают персональные пригласительные билеты от партаппарата (РК, обкомов, ЦК). Кому же он рассы­лает приглашения? Только тем руководящим коммуни­стам, которые числятся без минусов в списках особых секторов партийных комитетов. Бывало много случаев, когда весьма заслуженные коммунисты, все еще занимаю­щие видные посты в органах администрации и хозяйст­венного управления, на партактивы не приглашались, если их лояльность к сталинской линии вызывала со­мнение.

Это и понятно, так как актив – это элита партии, на его собраниях подтверждалась от имени всей партии правильность линии ЦК и Сталина. Актив или активы служили для создания общественного мнения в партии так же, как эту роль в печати выполняла "Правда". Ре­шение партактива механически принималось за волю всей партии. Поэтому понятие "активист" одновременно сим­волизировало собою и преданность сталинской линии и принадлежность к партийной элите. Чтобы сделать ка­кую-либо карьеру в партии и государстве, коммунист должен был попасть в этот "актив". Так создавалась та партия в партии, которая привела к столь легкой победе Сталина над правыми.

Сейчас же после возвращения "теоретической брига­ды" ЦК из Ленинграда в Коммунистической академии состоялось первое собрание актива так называемого "теоретического фронта" СССР. Билеты на собрание раздавал непосредственно Агитпроп ЦК. Не помню, сколько билетов было прислано в наш ИКП, но помню хорошо, что многие не только из студентов, но и из профессоров "бухаринской школы" не были приглашены. Бухаринцы, числившиеся ранее в активе и действительно много сделавшие для Сталина и Бухарина во время борь­бы с Троцким, подняли открытый скандал. Они обвиняли Юдина и Орлова, вычеркнувших их имена из списка при­глашенных, представленного в ЦК, в групповщине. По­кровский взялся урегулировать вопрос в ЦК, но оттуда последовал ответ – действительно не ЦК виноват в этих "досадных упущениях", но исправить ошибку сейчас не­возможно, – "билетов на актив больше нет". Опальные "активисты" "линчевали" Юдина, но "легально" на актив все-таки не попали. Я сам в активе, как новичок, не чи­слился, но сочувствовал обиженным.

Если бы не скандал в ИКП, я, быть может, и не придал бы особого значения тому, что собирались там говорить. Поэтому, когда Сорокин предложил достать мне билет, я охотно согласился пойти с ним на собрание. Собрание состоялось в большом зале Коммунистической академии на Волхонке. Присутствовали не только члены Комакадемии, профессора и студенты ИКП, РАНИИОНа, но и руководящие работники ЦК во главе с Кагановичем, который только что был переведен с Украины в Москву и назначен секретарем ЦК. Из Ленинграда специально на собрание приехал Позерн, шеф пропаганды Кирова. Пред­седательствовал наш ректор Покровский (он был и пред­седателем президиума Коммунистической академии). Ра­ботники ЦК, хотя и не члены Коммунистической акаде­мии (только Криницкий и Стецкий числились, насколько я помню, членами Академии), сидели за столом прези­диума. В зале и на галёрке я заметил многих из "сканда­листов", которые все-таки попали на собрание (впослед­ствии я узнал, что они прошли по "блату"). Никто из присутствующих, за исключением членов ЦК и членен "теоретической бригады", не был в курсе дела, почему или в связи с чем происходит сегодня собрание актива. Председатель собрания М. Н. Покровский, который был и оставался до самой смерти личным другом Бухарин! (между прочим, на похоронах Покровского в 1932 году на Красной площади от имени ЦК, как официальный ора­тор, выступил именно Бухарин с большой речью, в которой он, воздавая дань покойному как ученому, назвал Сталина "фельдмаршалом пролетарских сил"), объявив собрание актива открытым, огласил необычную повестку дня: "Теоретические ошибки т. Бухарина и его школы". Этим, вероятно, объяснялось и то, что, нарушив обыч­ный в подобных случаях порядок, Покровский не стал держать в качестве председателя вступительную речь, а тут же предоставил слово Л. Кагановичу. Шумный зал Коммунистической академии замер. Каганович начал из­далека. "Ленин ратовал не за всякую науку, а за науку партийную, большевистскую. Ленин не признавал никаких авторитетов, когда речь идет об интересах марксизма. Ленин, как никто, умел громить врагов и бить друзей в борьбе за марксистскую науку. Вспомните "Материализм и эмпириокритицизм"... Если мы хотим быть достойны­ми учениками Ленина, то и мы должны быть беспощадны к тем из нашей среды, кто думает учить не только нас, но и Ленина... После смерти Ленина никто не может претендовать на роль нашего учителя в вопросах марк­сизма – у нас есть только один учитель, – это – лени­низм и одна лаборатория ленинской политической и теоретической мысли – ЦК. Однако в наших кругах есть горе-теоретики, которые думают, что ключи от марк­сизма-ленинизма находятся в их собственном кармане. К этой категории горе-теоретиков относится и Бухарин с его школой...".

В эти минуты по длинному залу академии к столу президиума собрания бесшумно направились несколько человек, на ходу кивком головы обмениваясь приветствия­ми с присутствующими. В аудитории слегка зашевели­лись. В некоторых уголках наступивший было шепот перешел в громкий разговор. Кто-то с галереи растяну­тым басом крикнул: "Да здравствует любимец и теоре­тик партии товарищ Бухарин!".

– Простите, Лазарь Моисеевич, – сказал один из вошедших подчеркнуто ироническим тоном, – кажется, я прервал ваши ученые изыскания на самом интерес­ном месте.

Это был Бухарин.

Не только как член Политбюро, но и как член президиума Коммунистической академии, он занял пустую­щее место Кагановича в президиуме. Покровский был явно смущен, но его помощник по собранию Адоратский призвал галерею и зал к тишине, а Каганович, демонстра­тивно обращаясь не к Бухарину, а в зал, крикнул грубо и официально:

– Вы ошибаетесь еще раз, товарищ Бухарин, если думаете, чтобы кому-нибудь было интересно копаться в навозе, не находя там ни разу жемчужины.

Бухарин ответил:

– Значит плохие вы ассенизаторы!

В зале раздался дружеский смех.

Было видно, что внезапное появление Бухарина и его друзей явно испортило увертюру Кагановича к предстоя­щим докладам "Об ошибках школы Бухарина".

Хотя и не предполагалось, что Каганович будет го­ворить по существу об "ошибках" Бухарина, а скорее ограничится лишь политически-принципиальной стороной дела, я заметил, что Каганович начал нервничать, пере­скакивая с одного вопроса на другой.

Еще во время продолжающейся его речи кто-то из членов президиума, кажется Шкирятов, отлучился из зала и направился в кабинет председателя президиума акаде­мии. Едва Каганович закончил свою речь, как вернувший­ся Шкирятов подошел к нему и что-то прошептал на ухо. Каганович взял под мышку лежащий перед Бухари­ным свой тяжелый "наркомовский" портфель и быстро направился вместе со Шкирятовым в тот же кабинет. Произошла заминка. На этот раз не только Покровский, но, видимо, и Адоратский не знал, как быть дальше -дать слово кому-нибудь или ждать возвращения Кагано­вича и Шкирятова. С галереи начали кричать:

– Дать слово Николаю Ивановичу!

– Просим товарища Бухарина!

Бухарин добродушно улыбался, кивая головой в сто­рону кабинета: "подождем, мол, возвращения начальства".

Но начальство не возвращалось, зал требовал про­должения собрания, а галерея неистовствовала.

– Дайте слово Николаю Ивановичу!

Вернувшийся Шкирятов успокоил зал: – Николай Иванович, вас просят к телефону! Бухарин вышел из зала.

В кабинете у Бухарина произошел довольно продол­жительный разговор по телефону со Сталиным. Запись этого разговора была приложена к делу "группы пра­вых", когда оно разбиралось впервые на февральском пленуме ЦК 1929 года. Я постараюсь воспроизвести смысл этого разговора, не ручаясь, конечно, за текстуаль­ную точность.

Сталин: ЦК считает нецелесообразным ваше присут­ствие на теоретической дискуссии, дабы последняя не приняла политического характера.

Бухарин: Каганович уже придал ей политический ха­рактер, к тому же присутствие почти всего аппарата ЦК говорит менее всего о ее "теоретическом" характере.

Сталин: Каганович присутствует там не как предста­витель ЦК, а по персональному приглашению Комакадемии, другие явились тоже по приглашению академии, членом которой являетесь и вы.

Бухарин: Однако я являюсь и членом Политбюро, а Политбюро не выносило никакого решения даже о "тео­ретической дискуссии". Как это могло случиться, что Каганович без ведома ЦК самолично открывает какую бы то ни было дискуссию?

Сталин: Видимо, инициатива исходит не от Кагано­вича, а от самой академии. ЦК ведь не может запретить ученому учреждению вести ученые споры, если бы даже они касались нас с вами, членов Политбюро. Но вы своим присутствием там, как член Политбюро, можете отрица­тельно влиять на свободу дискуссии, раз она уже нача­лась. Поэтому я снесся с другими членами Политбюро и мы договорились, что вам лучше покинуть собрание, чтобы оно действительно не приняло и политического характера.

Бухарин: Во-первых, все ли члены Политбюро ваше­го мнения, во-вторых, распространяется ли это пожела­ние и на других членов ЦК – Кагановича, Позерна, Криницкого, Стецкого, Ярославского, Шкирятова?

Сталин: Как вам известно, Рыкова и Томского в Москве нет, Калинин болен, а остальные запрошены. Они настаивают, чтобы вы подумали о политических последствиях вашего неподчинения общей воле Политбю­ро. О Кагановиче и других мы вопроса не обсуждали, но об этом мы поговорим после.

Бухарин: Прошу дать конкретный ответ – дали ли вы, как секретарь ЦК, указание об открытии хотя бы теоретической дискуссии против меня?

Сталин: Конечно, нет, но я не могу кому-либо и за­претить ее, если бы даже она была направлена и против меня.

Бухарин: Я остаюсь на собрании.

Сталин: Но тогда уже за последствия пеняйте на самого себя!

Бухарин, заметно взволнованный и бледный, вернул­ся в зал и занял прежнее место. Каганович и Шкирятов все еще не возвращались. Вскоре к ним направились Позерн и Ярославский. Через несколько минут туда же вы­звали и Покровского.

В зале образовался явочным порядком перерыв. На­чались групповые дискуссии. Все догадывались, что раз­говоры по телефону ведутся с ЦК. Некоторые подходили к столу президиума, стараясь понять, в чем дело. Бухарин углубился в чтение какой-то газеты и ни на какие вопросы не отвечал. Через полчаса члены ЦК вернулись в зал. Покровский без мотивировки сообщил: – Собрание объявляется закрытым.

VIII. РАЗГРОМ МОСКОВСКОГО КОМИТЕТА

На второй день утром после злополучного собрания, проходя по коридору, я, как обычно, остановился у доски объявлений ячейки ВКП(б) ИКП. На доске висел свеже­отпечатанный список студентов и профессоров, которые "срочно" вызывались в бюро ячейки. В списке была и моя фамилия. "Срочными" я считал все-таки свои обязанно­сти студента и поэтому направился в лекционный зал, с тем, чтобы во время перерыва заглянуть в бюро. Едва началась лекция (была философская лекция Л. Аксельрод-Ортодокс), как зашел технический секретарь бюро ячейки, который прервал лектора, огласил тот же список, что висел на доске. Он добавил, что явиться нужно сейчас же. С разных мест поднялось около десятка человек. Встал и я. Спрашивая друг друга, что это могло значить, мы вместе двинулись в бюро. Там же собралась значительная группа и с других курсов.

В бюро сидел, нахмурившись и важно перебирая свою густую рыжую шевелюру, новый секретарь ячейки. Его серые и безжизненные глаза, которые обычно выражали все, что угодно, кроме "большевистского огня", на этот раз дышали и "огнем", и злобой одновременно. Когда кто-то из его сокурсников попробовал шуткой рассеять нарочито напущенную, казалось, начальническую важ­ность секретаря, последний грубо прервал:

– Мы не в кабаке, а в бюро ячейки.

– Что ты, шутки не понимаешь, Павлуша? – по­пробовал было тот же сокурсник исправить свою ошибку.

– Моя фамилия Юдин, – резко ответил он, явно недовольный фамильярным обращением к себе, как к "Павлуше".

Сокурсник замолчал. Молчали и мы.

Юдин сделал перекличку по списку. Студенты явились все, но не было профессоров. Вернувшийся секретарь до­ложил, что профессора заняты на семинарах.

– Вызвать, – приказал Юдин.

Через несколько минут явились не менее нас озада­ченные профессора.

– Все вызванные мною товарищи должны явиться сегодня в ЦК к 6 часам вечера, – объявил Юдин.

На вопросы студентов и профессоров, в чем дело и к кому обращаться, Юдин отвечал коротко:

– Там узнаете!

Разные мысли нахлынули мне в голову.

– Донос Орлова?

– Возвращение на Кавказ?

– Участие в "казни" Сталина?

Или что-либо лучшее? Но о чем лучшем может быть речь, как не об оставлении на учебе? Я решил руковод­ствоваться правилом – "думай о лучшем, но будь готов к худшему". Однако Сталина я не "казнил", в троцкистах не состоял – что может быть хуже? Как всегда в таких случаях, я побежал к Сорокину. Как на зло его сегодня не оказалось. Попытался узнать у Елены Петровны, сек­ретарши Покровского, она ответила, что слышит все это только от меня. Я вернулся на лекцию. Старушка Аксельрод рассказывала о Ницше. Есть избранные и толпа, "господа" и "рабы". Избранные призваны делать исто­рию. Толпа – навоз истории. Воля к власти – движущая сила человеческого развития. Ею обладают только из­бранные! Оригинально и кстати!

Свежие мысли и певучая речь лектора, "последнего из могикан философии независимого марксизма", как мы ее называли, подействовали отвлекающе. Другие лекции прошли мимо ушей. Ловил себя часто на мысли, что ду­маю об Орлове, Юдине и ЦК. Обедал без аппетита, по обязанности. Сейчас же после обеда, пропустив урок не­мецкого языка, поехал на квартиру Сорокина. И дома его нет. Поехал к Зинаиде Николаевне и застал ее и его.

Вошел Резников, еще более бледный и расстроенный, чем я.

– Я сообщу вам катастрофическую новость, – ска­зал он, – сегодня Угланов и Котов сняты с работы, сня­ты секретари Рогожско-Симоновского, Краснопреснен­ского, Хамовнического районов. Создана комиссия ЦК под председательством Молотова по проверке всего руководящего состава московской организации (дело было в конце октября 1928 г.).

– Это ужасно и непостижимо! – сказала Зинаида Николаевна каким-то глухим, замогильным голосом. На ее глазах я заметил слезы. Резников подтверждающе кив­нул головой и грузно опустился на диван.

– Это ужасно и непостижимо! – повторила Зинаида Николаевна, уже всхлипывая от плача. Мне стало ее очень жалко. Я подал ей стул и стакан воды. Она села, но от воды отказалась.

– Да вы же не понимаете, товарищи, это ведь нача­ло настоящей контрреволюции, – сказала она, постепен­но приходя в себя.

– Для одних начало, для других конец! – лаконично заявил Сорокин.

Я чувствовал, что Сорокин видел дальше и лучше смысл происходящих событий, переживал их, быть мо­жет, больше и глубже Зинаиды Николаевны, но старался не выдавать себя. Это ему явно не удавалось.

– Как это произошло и какова реакция в МК? – спросил Сорокин Резникова, сдерживая свое волнение.

Резников рассказал, что дня три тому назад, совер­шенно неожиданно для членов бюро МК, некоторые члены МК (Ворошилов, Менжинский, Булганин, Караваев и др.) и один член бюро МК (Бауман) предложили созвать вне­очередное заседание бюро вместе с руководящим активом для важного заявления. Угланов, который был одновре­менно и секретарем ЦК, допытывался узнать, в чем дело, но ему ответили, что об этом будет доложено на самом заседании. Когда же по этому поводу Угланов обратился в ЦК, то Молотов (Сталин будто бы отсутствовал), пред­варительно заметив, что ЦК не в курсе дела, разъяснил – каждый член МК, как и ЦК, имеет право требовать созы­ва заседания. ЦК, со своей стороны, охотно пришлет своих представителей на это заседание, если названные члены МК имеют сказать что-либо важное.

Угланов назначил заседание на 10 часов вечера. На заседание явились Сталин, Молотов, Каганович и целая группа членов МК и "активистов", не являющихся членами бюро. С самого начала члены МК поставили вопрос о разрешении последним присутствовать на заседании бюро. Котов и Резников это предложение отвели. Бауман (он был и шефом деревенского отдела МК) поддержал. Молотов вмешался в дело и сказал, что это нарушение духа "внутрипартийной демократии", если "актив" МК на основании буквы партийного порядка не может при­сутствовать здесь. Стало ясно, что члены МК и актива явились не зря. Резников продолжал протестовать, но Угланов согласился и открыл "заседание бюро МК со­вместно с руководящим активом". Булганин, который тогда работал директором Московского электрозавода, но всегда числился в "активе чекистов", попросил слово для "заявления группы членов МК и ЦК о работе правых в московской организации". В заявлении подчеркивалось, что в московской организации, во главе важнейших учреж­дений и предприятий, в исследовательских институтах и вузах, в ряде районных комитетов и даже в самом Мос­ковском Комитете "орудуют правые оппортунисты", их прямые ставленники и ученики, старающиеся свернуть партию на путь капиталистической реставрации. Секре­тарь МК Угланов, члены бюро МК Котов, Пеньков, Рез­ников, Рютин, разглагольствующие на словах о "гене­ральной линии", на деле являются теми же правыми. Ав­торы заявления от имени районных активов и члены МК потребовали: 1) отставки московского руководства и 2) назначения специальной комиссии по проверке партий­ного лица руководящего состава всех московских учрежде­ний, предприятий и советского и партийного аппарата. Не только для членов бюро МК, но и для самого Угла­нова заявление Булганина явилось полной неожиданно­стью. Угланов объявил перерыв и потребовал частного совещания с членами Секретариата ЦК (Сталин, Моло­тов, Каганович присутствовали не как члены Политбюро, а как секретари ЦК). Каганович категорически отвел предложение Угланова. Угланов апеллировал к Сталину, но Сталин недоумевающе развел руками. Заговорил Мо­лотов:

– ЦК еще в феврале этого года предупреждал МК и лично Угланова о возможности такого оборота дела, как сейчас. В ЦК поступало много сигналов и даже требова­ний районных организаций Москвы об оздоровлении ру­ководства МК, но мы не хотели вмешиваться в ваши дела в надежде, что члены бюро МК одумаются, но все это оказалось тщетным. Сейчас уже нет другого выхода -открыто поставленный вопрос надо обсудить открыто.

Молотов предложил продолжать обсуждение заяв­ления.

Угланов еще раз предложил Сталину перенести об­суждение данного вопроса на частное заседание бюро МК и Секретариата ЦК, а если необходимо, и на заседание Политбюро.

Сталин ответил уклончиво: "Не нахожу положения столь трагическим, чтобы нужно было устраивать другое специальное заседание, хотя принципиального возражения и нет".

Выступление Сталина подействовало на Угланова обнадеживающе, и он официально возобновил заседание. Начались прения. Все выступающие члены МК, ЦК и "актива" единодушно поддержали заявление Булганина. Один из членов бюро МК (кажется, Полонский) сделал компромиссное предложение – поскольку данное заседа­ние неправомочно обсуждать вопрос о руководстве МК, созвать чрезвычайный пленум МК и МКК для рассмотре­ния заявления группы членов МК. Угланов поставил пред­ложение на голосование – все члены бюро, кроме Баума­на, "за", весь "актив" – "против", секретари ЦК не го­лосуют. Находчивый Каганович перевернул результат голосования:

– По статуту сегодняшнего объединенного заседа­ния бюро МК и "актива" предложение о созыве пленума я считаю отвергнутым, так как абсолютное большинство данного заседания проголосовало против.

Тогда возмущенный Угланов вскочил со стула и громко спросил:

– Кто здесь секретарь МК – я или вы, товарищ Каганович?

– Пока что вы, товарищ Угланов, – невозмутимо ответил Каганович.

– Так разрешите вам заявить, что таковым я отныне не являюсь. Продолжайте теперь вашу демагогию...

Угланов быстро схватил со стола свой портфель и демонстративно вышел из кабинета. За ним медленно последовал Сталин, но скоро вернулся без Угланова.

– Где же товарищ Угланов? – спросил Молотов.

– Побежал к Бухарину, – ответил за Сталина Булганин.

Каганович предложил продолжать заседание, чтобы принять соответствующее решение МК по оглашенному группой членов МК заявлению. Члены бюро МК, в том числе и Резников, начали доказывать, что в отсутствие Угланова невозможно и незаконно всякое обсуждение. Тогда выступил Сталин. Он выразил сожаление, что здесь разгорелись столь жаркие споры и страсти, так как, – говорил он, – речь не идет об отдельных лично­стях, а об определенном, для дела очень опасном идеоло­гическом и политическом течении в партии, речь идет об уклоне в сторону от марксизма, о правом, реставраторско-кулацком уклоне. Совершенно неважно, – доказывал Сталин, – кто возглавляет или отражает на практике этот уклон, но абсолютно необходимо, чтобы все наши коммунисты поняли, что не ныне разоблаченный левый, троцкистский, а правый оппортунистический уклон явля­ется сейчас главной опасностью в партии. Надо разобла­чать и ликвидировать эту опасность. Сталин не согласил­ся и с Булганиным, что члены бюро МК во главе с Угла­новым являются "правыми". Это преувеличение и "пере­гибание палки". Но Сталин не считает в создавшихся условиях возможным, чтобы бюро МК могло вести успеш­ную борьбу против правой опасности, тем более, что московский актив, как явствует из заявления Булганина и из выступлений участников данного заседания, настроен против нынешнего состава бюро МК. Сталин остановил­ся персонально на Угланове, указал на его большие заслу­ги в подполье до революции, на его активное участие в революции и гражданской войне, на его непримиримую борьбу против троцкизма, на его заслуженный и высокий авторитет в партии и закончил речь: "все-таки, мы, боль­шевики, привыкли прислушиваться к голосу массы, тем более партийной массы; поскольку партактив Москвы хочет сменить свое руководство, то ЦК готов отозвать Угланова и других членов бюро МК в свое распоряже­ние...".

Каганович, который продолжал фактически председа­тельствовать на заседании после ухода Угланова, начал "ковать железо, пока горячо". Он внес новое предло­жение:

"Участники заседания бюро МК совместно с активом 1) сожалеют, что Угланов покинул заседание, грубо нару­шив тем самым всякую партийную дисциплину, 2) просят ЦК об отзыве в свое распоряжение членов нынешнего руководства МК, 3) предлагают срочно созвать экстрен­ный пленум МК для выбора нового руководства, 4) секре­тарем МК рекомендуют секретаря ЦК ВКП(б) В. Молотова".

– Теперь мы только поняли, – рассказывал Резни­ков, – почему было созвано "экстренное заседание" и почему Булганин пригласил на него секретарей ЦК.

– Мне кажется, что вы не поняли даже теперь, в чем дело и что происходило на заседании, – возразил Сорокин. – Вы думаете, что инициатива исходит от "ак­тивиста" Булганина? Игра более тонка и она затеяна самим ЦК. Именно аппарат ЦК, Секретариат, подгото­вил и заседание МК с "активом" и "заявление группы". При этом, как явствует из твоего сообщения, роли между секретарями ЦК (за спиной Политбюро) были заранее распределены. Молотов – "умеренный", Каганович – "агрессор", а Сталин – благодетельный арбитр. Но чтобы успешнее разыграть всю эту комедию до конца, предварительно надо было вывести из терпения Угланова так, чтобы он ушел с заседания. Все фарисейские слова Сталина о его заслугах – дымовая завеса для более успешной атаки...

– Нет, на этот раз Сталин был искренен, – вмешал­ся Резников.

– Да, точно так же, как он был искренен, когда к первой годовщине Октябрьской революции писал в "Прав­де", что успешной подготовкой и победоносным проведе­нием октябрьского переворота "мы прежде всего и глав­ным образом обязаны т. Троцкому". Куда же он теперь загнал "отца Октября"? Сейчас Троцкий обо всех нас пишет как об "эпигонах Октября" потому, что Сталин и всерьез его уверил, что без него не было бы Октября. Но Сталин это писал не для красного словца и даже не для подхалимства, а в своих собственных целях – усыпить бдительность врага (Троцкий был ему и тогда враг), вой­ти в его доверие, забраться в его крепость и взорвать эту крепость вместе с его командиром. Так он поступил с Лениным, когда стал секретарем ЦК, так он поступил с Троцким, когда умер Ленин, так он поступает теперь с Бухариным... Сталин лукавил тогда и по отношению к Бухарину: "мы не дадим в обиду своего Бухарчика" – кричал тогда Сталин на Троцкого. С пеной у рта Сталин защищал Бухарина, возводил его заслуги до небес, более того, в период борьбы против Троцкого Сталин искус­ственно создал "культ Бухарина", "славу Бухарина".

– Сталин ни слова не говорил на заседании о Буха­рине, – заметил опять Резников.

– Нет, говорил. Все, что он говорил хорошего об Угланове, есть бомба и против Бухарина, и против Угла­нова, и против всех нас. "От ступеньки к ступеньке" – это любимое выражение Сталина. Он делает все осто­рожно, хитро, но основательно. Он постоянно называл Троцкого Иудой, но теперь нам уже должно быть понят­ но, что он выболтал тогда свое собственное внутреннее существо. Если он тебя похвалил и ты верноподданно не стал на колени, так знай, что тебе суждено стоять на ногах до тех пор только, пока он не соберется с силами, чтобы свалить тебя в бездну. Станем ли мы на колени? – вот вопрос, на который мы вынуждены будем вскоре ответить...

Сорокин говорил долго, порою с резкими упреками по адресу Резникова. Резников редко и неубежденно воз­ражал, видимо, только для того, чтобы возражать. Он в глубине души чувствовал себя виноватым перед Сороки­ным, что так легко сдался на заседании.

– Что же мы должны были делать, по-твоему? – спросил он вдруг Сорокина.

– Уйти вслед за Углановым, оставив Сталина со своими наемниками.

– И что же получилось бы?

– Получился бы скандал, а на скандал Сталин не готов.

Резников ничего не возразил. Зинаида Николаевна на протяжении всей беседы сидела молча. Я собрался уйти, но Сорокин попросил меня поехать под Москву, на дачу к "Генералу". Я должен передать ему, что его ждут на квартире Зинаиды. Так как было уже поздно, я вынужден был сообщить Сорокину причину невозможности испол­нить его просьбу, а стало быть – и тайну своего визита.

– К 6 часам вечера меня вызывают вместе с другими студентами в ЦК, едва ли я успею выполнить твое пору­чение, – сказал я.

– Это в связи с чем? – недоуменно спросил он. И цель моего визита отпала. Сорокин не был в курсе дела.

Я отправился в ЦК.

IX. НА ДОПРОСЕ В ЦК

В ЦК я пошел пешком, так как идти было недалеко. Зинаида жила в районе Театральной площади. Мне нужно было пройти через Лубянку на Старую площадь, где на­ходится здание ЦК. Я пришел вовремя. В вестибюле на­ходилось несколько человек, но из наших не было никого. На правой стороне от лифта – "справочное окно" для посетителей. На стене большая черная доска с указанием комнат отделов ЦК и кабинетов секретарей ЦК. Даже указаны дни и часы приема посетителей "секретарями": "И. Сталин принимает по ... (дням) от ... до ... (часов). То же самое и у других секретарей ЦК – Молотова, Ка­гановича, Кубяка. Никаких специальных пропусков, предъ­являй свой партбилет – иди прямо в секретариат Ста­лина и требуй, чтобы тебя приняли! Какие были демокра­тические времена!

Когда я в последний раз посетил ЦК в 1940 году, порядок был другой: в приемной сидели чекисты в форме и без формы, к партийному билету надо было иметь еще специальный пропуск о разрешении входить в ЦК и толь­ко в указанный в пропуске отдел, но и этого недостаточно – чекист должен был перед заполнением пропуска со­звониться с тем партийным бюрократом, к которому вы идете, и, если он согласен на свой риск пустить вас в зда­ние, то заполняется на вас опросный бланк и тогда вы вступаете в "священную обитель". Доска "приема Стали­на" и других секретарей исчезла уже с начала тридцатых годов. Но в 1928 году было время пресловутой "внутри­партийной демократии", и я беспрепятственно вошел в здание. Поднимаюсь на лифте на третий этаж и иду в Агитпроп, которому прямо подчинялся наш Институт. В коридоре встречаю выходящих из Агитпропа некото­рых наших студентов. Спрашиваю, куда мы должны об­ращаться и в чем было дело. Отвечают, что в чем дело еще неизвестно, но что я иду правильно, а там скажут, что делать дальше. Вхожу в приемную шефа Агитпропа, застаю, там еще несколько наших. Как только я вошел, ко мне обратился один из сотрудников, рыжий, до уродли­вости худой мужчина в пенсне:

– Вы, товарищ, из ИКП?

– Да!

– Как ваша фамилия?

Называю. Рыжий скелет смотрит в список, находит мою фамилию. Против фамилии какая-то буква и цифра, выведенные красным карандашом.

– На четвертый этаж, кабинет такой-то, – чахоточ­ным голосом говорит он.

Я поднимаюсь на четвертый этаж в указанный каби­нет. Поражает мертвая тишина на этом этаже. Все двери в комнаты и кабинеты плотно обиты кожей на войлоке. По коридору тянутся длинной лентой мозаичные дорож­ки. В этом ряду на дверях никаких надписей, только номе­ра. Стучу в указанный кабинет о мягкую кожаную дверь, но я знаю, что ни меня не услышат, ни я ничего не услы­шу. Поэтому нерешительно вхожу в кабинет: ба! за сто­лом, в мягком, но довольно потертом кресле, сидит Ор­лов!

– Как вы сюда попали? – совершенно глупо и не­ кстати спрашиваю я. Находчивый Орлов отвечает вполне резонно:

– Не так, как вы! – Потом он прямо переходит к делу: – Под страхом исключения из партии, а значит и из ИКП, предупреждаю вас от имени ЦК, чтобы вы отвеча­ли правдиво на поставленные мною вопросы. Мы знаем всю правду, но если вы постараетесь утаить ее от ЦК, вы выйдете отсюда без партбилета.

Орлов делает маленькую паузу и начинает перебирать бумаги в папке. Внушительный тон его, серьезность внут­рипартийной обстановки, а главное, его таинственный кабинет в ЦК производят свое впечатление. Я убеждаюсь, что этот желчный и недалекий человек может решить мою судьбу. Молниеносно пролетают в голове мысли о "казни Сталина", "дне рождения" у Зинаиды, дружбе с Сорокиным, о сегодняшней встрече с Резниковым. Значит Орлов все знает. И его дилемма тоже ясна: расскажу – остаюсь в ИКП, нет – выгонят из ИКП и из партии. Я волнуюсь и этим порчу дело, так как знаю, что Орлов исподлобья наблюдает за мною. Беру себя в руки и со­средоточиваюсь, вернее, стараюсь делать это. Я готов отвечать на все вопросы во имя Зинаиды, Сорокина и кав­казской чести категорическим – "нет!". Пусть исклю­чают. Пусть сошлют в Сибирь. Пусть...

Внезапным вопросом Орлов перебивает мысли:

– Вы были вчера на собрании в Комакадемии?

– Да, был.

– Кто вам билет дал?

– Дали в ИКП.

– Кто персонально?

– Сорокин.

– Почему он дал именно вам?

– Спросите у него.

– Я вас спрашиваю.

– Я вам ответил.

– Вы аплодировали Бухарину?

– Да.

– Почему?

– Потому, что он член Политбюро.

– Вы кричали "ура" Бухарину?

– Вы мне скажите лучше, зачем я вызван сюда. Я считаю излишним отвечать на эти глупые вопросы.

– Не забывайте, что вы находитесь в ЦК, и отве­чайте на вопросы, – грозит Орлов.

Но у меня уже легче на душе. Я вижу, что Орлов учиняет надо мною мелкий полицейский допрос без серь­езных для этого данных. Поэтому я храбрюсь и перехожу в контратаку:

– Я только вчера впервые в своей жизни увидел Бухарина и, когда аплодировали все, даже президиум, аплодировал и я. Но если за это время с Бухариным про­изошло что-нибудь неладное, то тут виноват не я, а ЦК, членом которого он является.

– А вы аплодировали Кагановичу? – вдруг спраши­вает Орлов.

– Да, и на том же основании, что и Бухарину.

– Разделяете вы теоретические воззрения и полити­ческие взгляды Бухарина?

Я вскакиваю со стула, изображаю глубокое возмуще­ние и угрожаю Орлову, что за такие провокационные вопросы с его стороны я пойду с жалобой к самому Ста­лину. Мои угрозы не действуют.

– Перестаньте закатывать мне здесь истерику, как баба, и заниматься демагогией. Я вашу антипартийную душу вижу насквозь... Не пугайте и Сталиным, работая против Сталина... Подумаешь, не успел еще вылупиться, а хочет учить. Итак, будете вы отвечать по существу на поставленные вам вопросы?

Последние слова Орлов произносит громко и почти по слогам. Его всегда желчная физиономия превратилась вся в вопросительный знак. Но и я теперь действительно вне себя. Слова "как баба" (у кавказцев это самое тяг­чайшее оскорбление) ядовитой пулей сразили мое само­любие. У меня буквально потемнело в глазах. В этот миг мне казалось, что я готов на убийство, на смерть.

– Гражданин Орлов, ты был и остался шпиком и карьеристом, которому не должно быть места в аппара­те ленинского ЦК. Или я потеряю свой партбилет, или тебя отсюда выставят!

При этих словах я выбегаю из кабинета. Забыв сесть в лифт, спускаюсь по лестнице. Еще не дошел я до треть­его этажа, как слышу сзади крик; кто-то бежит за мною, громко называя мою фамилию. Останавливаюсь. Под­ходит незнакомое мне лицо кавказского типа, средних лет, в военном костюме без знаков и, широко улыбаясь, будто мы с ним давнишние друзья, просит меня зайти в его кабинет. Я добиваюсь узнать, в чем дело, но не­знакомец просит сначала зайти. Поднимаемся обратно на четвертый этаж, идем мимо кабинета Орлова и через два или три кабинета незнакомец открывает мне дверь. Заходим. Обстановка в первой комнате почти та же, что и у Орлова. Здесь сидит довольно пожилая женщина и что-то печатает. Мы заходим в следующую комнату. На ходу незнакомец говорит женщине: "если кто-нибудь придет, то я занят". Незнакомец, продолжая все еще улыбаться, указывает мне на стул, сам садится после меня в кресло, – менее потертое, чем у Орлова. На столе два телефона (внутренний и внешний), свидетельствую­щие о ранге более высоком, чем у Орлова. Незнакомец представляется:

– Вы меня, конечно, не знаете – я ответственный инструктор ЦК и моя фамилия Товмосян. Но о вас я слышал от ответственного инструктора ЦК т. Кариба. Вы его знаете, недавно он инструктировал Северный Кавказ и Дагестан. Он о вас самого лучшего мнения и пророчит вам большие успехи. Я знал, что вас сегодня вызвали в ЦК к Орлову по каким-то вашим институт­ским делам. Я попросил Орлова после окончания беседы познакомить меня с вами, но, оказывается, вы с ним поссорились. В чем дело, что случилось?

Я не хотел возвращаться к теме об Орлове, но Тов­мосян был весьма настойчив и любопытен. Тогда я рас­сказал суть дела.

–Вы по форме совершенно правы – он вас лично оскорбил, знай он наши "кинжальные обычаи" Кавказа, этого бы не случилось, но вы не правы по существу. Вы чересчур погорячились и тем ухудшили свое положение. Если это дело дойдет до ЦКК, то будет плохо не ему, а вам. В Москве, разумеется, знают, что мы – народ горячий, но нашей горячностью мы должны пользоваться против врагов партии, а не против друзей.

– Если в партии вообще есть враг, то этот враг – Орлов, – заметил я тут же.

– Ошибаетесь, он не дипломат и даже не теоретик, но предан партии всеми фибрами души.

– Он был "всеми фибрами души" предан и белой контрразведке, – отвечаю я.

– Откуда вы это знаете?

– Видел документы...

– Да, это старая история. Она не раз была предме­том расследования ЦКК. Ничего порочащего на него не нашли. Ведь, в конце концов, сейчас важно не то, что кто-то когда-то кем-то был, важно другое – кто кем является сегодня. У нас в партии немало членов с дореволюционным стажем, но какой от них толк, если они смотрят назад, а не вперед. Если хотите, такие ста­рые члены партии сегодня даже вредны для нашего дела.

Товмосян при этих словах пристально посмотрел мне в глаза. И в этих глазах он несомненно читал величайшее удивление. В самом деле, только впервые от Товмосяна я слышал столь грубое и циничное определение: "старые члены партии сегодня вредны". Я решительно не мог понять этого, еще меньше понимал я, почему и к чему Товмосян все это говорит мне, неужели только для этого заявления он вернул меня назад.

Товмосян выжидающе замолчал. Мне было не о чем говорить, да и бесполезно возражать. Убедившись, что я не имею или не хочу что-нибудь сказать, он перешел, видимо, к основному пункту.

– Вы знаете, как правые лидеры смотрят на на­циональный вопрос? – спросил он.

– О правых лидерах я слышу впервые из ваших уст, – притворился я наивным.

– Я говорю о теоретической школе Бухарина в ва­шем ИКП, – уточнил вопрос Товмосян.

– Я заявляю, что и об этой школе тоже слышал в первый раз только вчера из уст Кагановича.

Не знаю, насколько он мне поверил, но действитель­но я не имел ни малейшего представления о наличии особой концепции по национальному вопросу у правых. Я знал, что Ленин критиковал Бухарина по самым раз­личным правовым и тактическим вопросам (теория о государстве, Брестский мир, национальный вопрос, ист­мат и диамат), но не знал, были ли у Бухарина сейчас свои особые взгляды на национальную политику партии (ранее у Пятакова и Бухарина такие взгляды по вопросу о праве народов на самоопределение были, но теперь это отошло в область истории). Тем охотнее я попросил Тов­мосяна рассказать, в чем сущность национальной концеп­ции "школы Бухарина".

Однако, в изложении Товмосяна, национальная тео­рия "правых" (дальше он говорил о "правых") выглядела так, как я ее себе представлял, когда впервые стол­кнулся с Сорокиным в ИКП.

Правые считают, доказывал Товмосян, что ЦК дерусифицировался. Раньше было еврейское засилье, а те­перь – кавказское. Иначе говоря, они считают, что убрав из ЦК евреев (Троцкого, Зиновьева, Каменева), власть захватили кавказцы – Сталин, Микоян, Орджоникидзе и др. Поэтому правые объявили войну Кавказу. Победа правых в нашей партии означала бы победу не просто великодержавного шовинизма, но и махрового русского империализма. Кто сейчас идет против Сталина – осно­воположника ленинской национальной политики, – тот идет против своего народа. Вы еще молодой и полити­чески неопытный, – повторил Товмосян, – но меня и вас, кавказцев, это касается раньше и больше всех. Вот против этой идеологии вместе с нами борется и русский коммунист Орлов. Поэтому несправедливо объявлять его врагом и для этого копаться в его биографии.

Беседу нашу Товмосян закончил совершенно конкрет­ным предложением – сообщить ему обо всех проделках правых в ИКП, о которых мне известно что-либо суще­ственное.

– Вы хотите сказать, что я знаю какой-нибудь за­говор неизвестных мне правых и этот заговор скрываю от ЦК? – начинаю я возмущаться.

– Нет, нет, ваша позиция вне сомнения, но все ли благополучно у ваших друзей, – успокаивает он меня.

На столе зазвенел телефон. Товмосян не спеша берет трубку. Отвечает односложными – "да" или "нет". Хотя мне кажется, что речь идет обо мне, но трудно угадать, к чему "да" или "нет". Товмосян кладет трубку и, не возвращаясь к прежней теме, сообщает мне, что сейчас будет интересная беседа.

– С кем это? – невольно вырывается у меня.

– С Кагановичем, – отвечает Товмосян тоном без­ различия, будто речь идет о беседе с нашим Дедодубом.

Потом добавляет: "Каганович – умный человек, никогда не даст в обиду нашего брата".

У меня так забита голова сегодняшними впечатлениями и так напряжены нервы от волнения, что я был бы очень рад, если бы мне сказали: "Вы свободны". Однако я знаю, что бесполезно отказываться от "высо­кой чести". Я покорно иду за Товмосяном, и через не­сколько минут мы уже в приемном зале Кагановича, на том же этаже, но на другом конце (кабинеты секретарей находились на южной стороне четвертого этажа), и на внутренних дверях надписи: "И. Сталин", "Л. Кагано­вич", "В. Молотов", "Н. Кубяк".

В зале застаю всех наших вызванных: и студентов, и профессоров, и даже Юдина вместе с Орловым. Все присутствующие молчат, только в другом углу зала, стоя у окна, Юдин и Орлов о чем-то тихо шепчутся между собою. Из кабинета в зал входят Криницкий и Кагано­вич. Мы все встаем. Каганович приглашает сесть. Сам он не садится и произносит краткую речь, смысл которой заключается в том, что ИКП был и остается вернейшей теоретической опорой ЦК в борьбе со всеми врагами ленинизма. Он призывает присутствующих быть достой­ными этого высокого призвания красной профессуры. Сославшись на свою занятость, он говорит, что должен покинуть нас, но что Криницкий изложит нам конкрет­ные цели сегодняшнего заседания. При этих словах он передает слово Криницкому и, поклонившись нам, выхо­дит из зала приемной.

– Вчерашняя демонстрация в Комакадемии против ЦК, – начал свою речь Криницкий, – определенно сви­детельствует о неблагополучии в ИКП. Большинство из присутствующих так или иначе причастны к этой демон­страции. Вы должны помнить, что мы не можем дер­жать в стенах ИКП людей, которые в вопросах борьбы за чистоту марксизма-ленинизма становятся на точку зрения фальсификаторов. То, что простительно рабочему от станка, мы не можем простить будущим теоретикам партии. Может быть, некоторые из вас находятся в за­блуждении в отношении личности товарища Бухарина, но против товарища Бухарина как личности ЦК ничего не имеет. Мы боролись и будем бороться против анти­ленинской идеологии и теории Бухарина, хотя он и является членом Политбюро. Сейчас слишком серьезное время, чтобы мы могли равнодушно смотреть на ревизию ле­нинизма представителями правого оппортунизма в пар­тии. Главой этого оппортунизма и является товарищ Бухарин. Конечно, гораздо проще исключить товарища Бухарина из Политбюро и даже из ЦК, но правый оппор­тунизм есть идеология, которая не поддается механи­ческому исключению. Она есть идеология старых, реста­враторских классов. Ее надо выжечь каленым железом ленинизма. Самого товарища Бухарина мы призываем к этому и надеемся, что он станет рано или поздно на этот путь. Но ждать, пока сам товарищ Бухарин соберет­ся сделать это, ЦК не может. ЦК несет ответственность перед всей партией и Коминтерном за всякое искажение ленинизма ее членами. Вот почему ЦК объявил сейчас правую опасность главной опасностью в партии, а всякое примиренчество к ней антипартийным преступлением...

Закончил свою длинную речь Криницкий указанием, звучавшим и как приказ, и как угроза: либо все вы, слушатели и преподаватели ИКП, должны включиться в активную борьбу против правой опасности в самом ИКП, в печати и на партийных и рабочих собраниях Москвы, либо ЦК вынужден будет обсудить вопрос о личном составе ИКП.

Уже было около одиннадцати часов вечера, когда мы покинули здание ЦК.

X. РЕКОГНОСЦИРОВКА В СТАНЕ БУХАРИНЦЕВ

Совершенно неожиданно для нас ИКП очутился в центре внимания ЦК. Конечно, для этого были весьма серьезные основания. Во-первых, здесь были собраны лучшие пропагандистские силы партии, во-вторых, Буха­рин признавался в этих стенах до сих пор непререкае­мым авторитетом в области марксистской теории. После снятия троцкистов, преподавательский состав из числа партийцев считался чисто бухаринским. Сам Бухарин с самого начала организации ИКП числился одним из его ведущих профессоров по политической экономии и теории советского хозяйства. Поэтому для ЦК было важно, чтобы дисквалификация Бухарина как теоретика началась "стихийно", снизу и именно с ИКП. Только впоследствии я понял, почему ЦК вместо того, чтобы просто объ­явить Бухарина еретиком и предать его школу анафеме, стал на этот окольный и более сложный путь расправы. В конце концов, прав был Криницкий – дело не в лич­ности Бухарина, а в том, насколько велико его влияние в теоретических и академических кругах партийного акти­ва и каковы те силы, с которыми надо расправиться наря­ду с Бухариным. Выступления против Бухарина были не столько пробным шаром, сколько глубоко рассчитанной рекогносцировкой в стане настоящей и возможной армии бухаринцев. ЦК, вернее его Секретариат, боролся за резкую дифференциацию партии – "за" и "против" Бухарина. Низовая партийная масса была уже в руках сталинского партийного аппарата, но в верхах партии соотношение сил далеко не определилось. Предваритель­ная "проработка" Бухарина пока что только по линии теории была призвана внести искусственный раскол в партийный актив. Этой цели служило собрание Комму­нистической академии, для той же цели намечались собра­ния актива Москвы, Ленинграда, Киева, Минска, Сверд­ловска, Баку, Тифлиса и других крупных партийных центров. Однако наше первое "опытное" и несомненно весьма важное, с точки зрения ЦК, собрание явно про­валилось. Понятно, какое отрицательное для нас впечатление оно произвело на сталинцев. Как только в ЦК заметили, что Бухарин располагает большими силами и предположительно большей симпатией в кругах актива, чем это думали оптимисты из окружения Сталина, по­следовали первые меры организационного воздействия и политического давления. Первый удар был нанесен мо­сковскому руководству. Без объявления мотивов 27 нояб­ря 1928 года была официально снята руководящая группа МК ВКП(б) во главе с Углановым (ее судьба была пред­решена еще в конце октября, как я уже говорил выше). Одновременно было объявлено, что Молотов "избран" секретарем МК, сохраняя по совместительству пост вто­рого секретаря ЦК ВКП(б). Уже через полтора года (апрель 1930 г.) в "Обращении МК к членам партии" не без основания говорилось: "именно в московской орга­низации правые оппортунисты, пытавшиеся наступать на генеральную линию партии, получили первый решитель­ный удар". Но ни в 1928 году, ни до конца 1929 года в партийной прессе не писали, что руководство МК снято за правый оппортунизм. Говорилось и писалось о том, что в московском руководстве оказались "примиренцы" к правым, но при этом не приводилось ни одного имени. Сам Угланов был назначен наркомом СССР (если не ошибаюсь, наркомом труда СССР). Уханов, председатель Московского Совета, держался на своем посту до конца 1930 года, когда его заменил Булганин – "герой" ра­зоблачения Угланова, но внутри партии, во всяком случае в партийном активе, было известно, что руководство МК было разогнано за поддержку Бухарина с временным предоставлением его членам хотя и видных, но для ЦК менее опасных правительственных постов.

Все это было грозным предупреждением и вместе с тем действительно первым ударом по бухаринской оппо­зиции. Правда, все догадывались, что разгром москов­ского руководства – это победа аппарата ЦК и может стать пирровой победой, если будет произведен свободный опрос партийной массы. К тому же полной загадкой оставалось соотношение сил на пленуме ЦК, когда от­крыто и остро встанет вопрос: существует ли в партии правая опасность в лице Бухарина и Угланова (о позиции Рыкова и Томского еще ничего не было известно), кото­рые столь решительно боролись еще вчера вместе со всем руководством ЦК против левого уклона, против троц­кистов. С этой точки зрения, и борьба против Троцкого была палкой о двух концах. Широкие круги партии при­писывали относительно легкую победу над Троцким именно теоретической мощи и ленинской последователь­ности Бухарина, а не Сталина. В этой же борьбе против Троцкого колоссально вырос авторитет Бухарина как ортодоксального теоретика партии. Как же убедить эту партию, что Бухарин – негодный теоретик и антипар­тийный уклонист? Как согласовать с человеческой, даже со сталинской логикой объявление задним числом всего написанного Бухариным в борьбе против меньшевиков и троцкистов антиленинскими писаниями, тем более, что все эти труды вышли в свет еще при Ленине, многие даже с одобрения и под редакцией самого Ленина? Как быть, наконец, с неоднократными заявлениями Ста­лина во время дискуссии против троцкистов, что он не даст Бухарина никому в обиду? Что же случилось сегодня с Бухариным, что заставляет аппарат ЦК объявить его самым опасным человеком для партии? Дело не в прош­лых произведениях Бухарина, а в его настоящей позиции внутри Политбюро, – рассуждали в партийном активе. И тут же спрашивали, в чем же тогда заключается эта позиция? На собрании партийного актива в Коммунисти­ческой академии Бухарину слова не дали. То, что говорил Каганович, к делу не относилось, а что происходило на заседании бюро МК и московского "актива" партии, не было известно и тщательно скрывалось. Назначение опальных из МК на другие, юридически более ответст­венные, правительственные посты способно было лишь дезориентировать не только партию, но и самих "опаль­ных" (последняя цель, конечно, тоже преследовалась до поры, до времени). Одно было бесспорно: в ЦК назре­вает новый кризис. Сталин или Бухарин? – вот и форму­ла кризиса. Кто стоит за Сталиным, уже более или менее известно, кто же за Бухариным – неизвестно. Еще менее известны подлинные причины кризиса. Пушенная в ход Агитпропом ЦК успокаивающая формула гласила лишь: "Голосуйте за Сталина – не ошибетесь!" Наиболее рети­вые из нас отвечали на это формулой Троцкого: "Не партия, а голосующее стадо Сталина!"

Аппарат ЦК работал, однако, интенсивно и орга­низованно, вербуя обывателей, запугивая "примиренцев" и терроризируя "уклонистов". Учебная жизнь в ИКП практически давно уже приостановилась. Беспартийные профессора и академики отсиживали свои часы в каби­нетах и библиотеках, а партийные вместе со студентами бились на партийных собраниях и дискуссиях. Неудав­шееся общее собрание актива в Коммунистической акаде­мии было решено проводить сначала по отдельным учеб­ным и ученым учреждениям – в ИКП, Комакадемии, РАНИИОНе, Свердловском университете и КУТВ им. Сталина. На всех собраниях обсуждали один и тот же стандартный вопрос: "Кооперативный план Ленина, классовая борьба и ошибки школы Бухарина". Основные докладчики – члены "теоретической бригады". В ИКП докладчиком выступил уверенно шедший в гору Л. Мех-лис. Собрание было нарочито растянуто на два или три дня, чтобы дать возможность выступить большему коли­честву преподавателей и слушателей. Мехлис выполнил свою задачу блестяще. Ни одно утверждение, ни один тезис не были "взяты с потолка" – все это обосновы­валось бесконечным количеством больших и малых ци­тат из Маркса, Энгельса и особенно из Ленина. Послед­нюю часть своего доклада Мехлис уделил так называе­мым "двум путям" развития сельского хозяйства – ка­питалистическому и социалистическому. Докладчик утвер­ждал, но уже менее успешно и менее уверенно, что бухаринская школа толкает, партию на капиталистический путь развития. В качестве доказательств приводились длиннейшие цитаты из книг Бухарина "Экономика пере­ходного периода" и "К вопросу о троцкизме". Мехлис закончил свой доклад указанием, как и Сталин в начале 1928 года на пленуме МК и МКК ВКП(б), что в Полит­бюро нет ни правых, ни левых, и что речь идет о теоретических и политических ошибках Бухарина в прошлом. Но этим утверждением Мехлис испортил свой доклад, а главное, политику дальнего прицела Сталина-Молотова-Кагановича. Этой ошибкой Мехлиса немедленно восполь­зовались явные и "скрытые" ученики Бухарина. Мне хоро­шо запомнились в связи с этим выступления тогдашнего члена ЦКК Стэна и Сорокина. Стэн открыто разделял нынешние взгляды Бухарина, но Сорокин в глазах икапистов и ЦК все еще числился в ортодоксальных рядах. Но сегодня наступил день, когда нужно было класть свои карты на стол. Как это сделает Сорокин? Очень немно­гие из нас знали, что он полон негодования и протеста против наметившегося сейчас "протроцкистского" курса ЦК. Многие верили, что при его прямом характере, бо­лезненном идеализме и личном мужестве от него можно ожидать чего угодно, но не трусливого бегства от острых тем или рассчитанного двурушничества для глубокой конспирации. Прошло уже несколько дней, как мы с ним виделись последний раз на квартире Зинаиды Николаев­ны. Перед началом собрания я с ним столкнулся лицом к лицу в коридоре Института, но он прошел не поздо­ровавшись. Меня это озадачило и оскорбило. Неужели он думает, что я о нем говорил что-нибудь в ЦК или, может быть, ему сообщили, что я на него "показал"? Я был в том и другом случае оскорблен и побежал за ним, что­бы потребовать объяснения. Но я потерял его в толпе студентов, а скоро началось и собрание. Я занял место в одном из последних рядов, не зная, как себя будет вести Сорокин на сегодняшнем собрании. С тем большим на­пряжением я ожидал его выступления. Он выступил од­ним из первых.

Сорокин прежде всего взял под сомнение теоретиче­скую ценность и доброкачественность самого доклада. Еще свежо звучит в моих ушах вводный тезис Сорокина: "такого серого, теоретически бездарного и политически убогого доклада я не ожидал даже от Мехлиса", – за­явил Сорокин. Это введение приковало к речи Сорокина всеобщее внимание. Водворилась выжидательная тишина. Сорокин пункт за пунктом начал анализировать доклад, обвиняя докладчика то в сознательной фальсификации марксистско-ленинской теории, то в явно невежественной ее интерпретации. Когда Мехлис начал настойчиво про­тестовать против "демагогических приемов" оратора, то Сорокин ответил, что он готов извиниться перед доклад­чиком, если докладчик ему растолкует следующее поло­жение – при этих словах Сорокин прочел довольно боль­шую цитату с явно марксистскими рассуждениями о путях развития современного капитализма и, закончив цитату, вызывающе обратился к Мехлису:

– Скажите, товарищ Мехлис, согласны ли вы с из­ложенными здесь положениями?

– Конечно, – ответил Мехлис.

– Тогда поздравляю вас, товарищ Мехлис – цитата эта из Муссолини, – сказал Сорокин под всеобщий хохот собрания.

Сорокин, ловко воспользовавшись произведенным впечатлением (об этом случае мы всегда говорили потом, как о "цитатном инциденте"), патетически воскликнул:

– Человек, который не может отличить красное от черного, Ленина от Муссолини, хочет учить нас премуд­рости марксистской теории! До чего низко пала наша теория, если к ней допустили всяких недоучек, вроде Мехлиса! Но я нахожу, – продолжал Сорокин, – что Мехлис нас сознательно или бессознательно дезориенти­рует, когда заявляет, что мы собрались лишь обсуждать "архивные" ошибки Бухарина и что эти былые ошибки его не имеют отношения к сегодняшнему положению дел в Политбюро. Нет, имеют и тысячу раз имеют! Бу­харин ошибался по вопросу о государстве в 1916 году, Бу­харин ошибался по вопросу о Брестском мире в 1918 году, Бухарин ошибался по вопросу о профсоюзах в 1921 году, Бухарин мог ошибаться по какому-либо вопросу сегодня, в 1928 году, но тогда мы вправе критиковать Бухарина не за мнимые или прошлые, а за настоящие и политические ошибки. Прошлое может служить лишь иллюстрацией, но не характеристикой нынешнего полити­ческого лица Бухарина. К тому же, назовите хоть одного из членов Политбюро, который в прошлом не ошибался?

Ошибаются революционеры, но не революция. Но ни один архивариус типа Мехлиса еще не был революцио­нером. Он трусливо роется в архивах вместо анализа сегодняшней позиции Бухарина. Сказки о белом бычке недостойны большевиков. Или – или. Или товарищ Бухарин действительно толкает партию на путь реставра­ции капиталистических порядков, тогда его место не в Политбюро, а на какой-нибудь финансовой бирже, или товарищ Бухарин находит нынешний курс ЦК ошибоч­ным, тогда надо потребовать от него – изложить свою точку зрения открыто и перед всей партией, как это всег­да бывало в таких случаях, избавив от этой непосильной задачи крикунов от теории, вроде Мехлиса. Игра в прятки в политике чревата катастрофой, особенно если она ве­дется среди единомышленников.

Свою речь Сорокин кончил неожиданным предложе­нием: 1) просить ЦК предложить товарищу Бухарину выступить в печати с изложением своих взглядов на те­кущую политику партии, 2) просить ЦК при отказе Бу­харина выполнить это требование поставить вопрос об исключении его из Политбюро.

Едва Сорокин закончил свою речь, как в зале раз­дались бурные протесты.

– "Перегибщик", "хирург", "мясник", "троцкист", – кричали в зале. Даже Мехлис, уже тогда опытный в интригах во внутрипартийных делах, явно растерялся от такого неожиданного конца речи Сорокина.

Председательствующий Юдин вместо того, чтобы ух­ватиться за радикальное предложение Сорокина, бесцвет­но говорил о заслугах Бухарина.

Всегда беспринципный, но хитрейший из приспособ­ленцев Митин, полностью соглашаясь с оценкой Соро­кина ошибок Бухарина, назвал предложение об исклю­чении Бухарина из Политбюро "троцкистским" "на дан­ном этапе дискуссии". Малоориентированный Луппол, проректор ИКП по учебной части, квалифицировал вы­ступление Сорокина как "катастрофическое". Константи­нов, Леонтьев, Федосеев и Гладков доказывали, что вы­ступление Сорокина безответственное и вредное. Но

Сорокин достиг своей цели – разброда среди сталинцев. Из преподавателей ИКП помню речи Варги и Стэна (Митин тогда не допускался к преподаванию в ИКП, он был преподавателем ниже стоящей Академии Коммунисти­ческого воспитания им. Крупской).

Варга в монотонной, грамматически безупречной, но с сильным венгерским акцентом речи прочел целый ре­ферат о теории кризисов Маркса, который, кажется, не имел никакого отношения к обсуждаемой теме. Стэн, высокий, стройный мужчина с рыжей шевелюрой, как и Юдин, сильнейший оратор и неотразимый диалектик в теоретических дебатах, повернул внимание собрания к до­кладу Мехлиса.

– Когда люди, которые еще вчера были не только первыми учениками Бухарина, но и его личными оруже­носцами, подобно Мехлису, начинают нам говорить о грехопадении своего учителя, не вскрывая при этом при­чин своей ему измены, они производят всегда мерзкое впечатление. Если теоретическая пустота у подобных людей компенсируется их безошибочным политическим чутьем конъюнктурщиков, это, однако, не свидетель­ствует об их моральной чистоте. Все вы знаете, знаю и я, что буквально до этих дней Мехлис и Стецкий кля­лись в этих стенах кстати и некстати именем Бухарина больше, чем именем Ленина. Что же касается лично Мех-лиса, то для него Ленин как теоретический авторитет вообще не существовал. Богом Мехлиса был и оставался всегда один Бухарин. Сегодня Мехлис сделал поворот на 180 градусов, но тогда позволительно спросить и его – в чем же тайна вашей столь мудрейшей "трансценден­тальной апперцепции"? Слов нет, Бухарин – грешник, мы об этом писали и говорили еще тогда, когда (простите за нефилософское выражение) вы ему лизали пятки, но скажите – чьи пятки вам пришлись по вкусу сегодня? Природа не любит обижать слабых, она наделила ха­мелеона всеми цветами радуги, ежа – колючками, че­репаху – панцирем, но бодливой корове она не дала рог. Если вы хотите, чтобы мы поверили вашему дет­скому лепету об ошибках Бухарина, то начните с истории собственного хамелеонства в партии и ренегатства в груп­пе Бухарина.

Во все время речи Стэна Мехлис то беспокойно дви­гался на стуле, то нервно ерошил волосы. Когда Юдин спросил, есть ли еще желающие выступить, то Сорокин встал и попросил проголосовать его предложение и тем закончить обсуждение вопроса. Из зала раздались вновь протесты против предложений Сорокина. Кто-то потре­бовал дать слово Мехлису для объяснения по поводу вы­ступлений Сорокина и Стэна.

Мехлис попросил сделать перерыв до завтра, но со­брание не согласилось. Тогда Мехлис отказался от слова, что вызвало переполох в зале.

– Слабо, слабо, значит, – начали кричать из зала.

– Он должен консультироваться у новых пяток, – раздался новый голос.

Совершенно растерянный Юдин не знал, что ему делать, а между тем страсти все больше и больше раз­горались. Тогда кто-то внес новое предложение: "Ввиду отказа товарища Мехлиса от заключительного слова, собрание переходит к голосованию предложений товари­ща Сорокина". Юдин вопрошающе посмотрел на Мехли­са, но Мехлис и без Юдина догадывался, что уже одно голосование такого предложения означало бы для него политическую смерть в глазах ЦК. Его не страшила речь Стэна, на нее он мог, если не убедительно, то во всяком случае весьма ловко ответить, но предложения Сорокина шли дальше его полномочий на данном собрании: "про­сить ЦК исключить Бухарина из Политбюро"31 [31Хорошо информированный Мехлис знал, что "загвоздка" как раз в том и заключается, что Бухарин давно добивается, а ЦК категорически отказывается дать возможность Бухарину от­крыто выступить в печати с защитой и обоснованием своих тео­ретических и политических взглядов. "ЦК не может стать на путь политического харакири", – цинично признавался однажды по этому поводу Каганович.), но и выступать против такого возможного решения собрания он не имел достаточно мужества. Однако, руководствуясь мудрой формулой тех дней – "лучше перегибать, чем недогибать", – Мехлис, вероятно, единственный раз в своей жизни пошел на риск. Он выступил. Юдин облег­ченно вздохнул, а в зале вновь водворилась напряженная тишина. Мехлис, разумеется, весь свой огонь и гнев раз­рядил на Стэне. "Я, – говорил он, – был и учеником Бухарина и, быть может, и его оруженосцем, когда это оружие метко било по троцкистам, но я его бросил, как только оно заржавело, а вы, Стэн, подобрали его в тот момент, когда оно явно целит в сердце партии. Партии вам не взорвать подобным оружием, но оно может взо­рваться на вашу собственную голову". В отношении Со­рокина Мехлис назвал речь его демагогической, непонят­ной в той части, в которой Сорокин требовал открытого выступления Бухарина. Но неожиданно и для собрания и, как потом я убедился, для самого Сорокина, по поводу второго предложения последнего Мехлис заявил:

– Я целиком и полностью присоединяюсь к предло­жению товарища Сорокина поставить вопрос о пребы­вании Бухарина в Политбюро ЦК партии!

В зале опять поднялся невероятный кавардак:

– Мы не судьи членам Политбюро!

– Здесь не заседание ЦКК!

Это против завещания Ленина!

– Бухарин – не Сорокин, не Мехлис, а вождь пар­тии!

Трудно себе представить, чем бы все это кончилось, если бы упорно молчавший до сих пор Покровский не прибег к своему испытанному средству:

– Товарищи, объявляю перерыв до завтра, так как через несколько минут будет моя общекурсовая лекция "Троцкизм и русский исторический процесс" (по этой час­ти все были единодушны).

Нам, конечно, было не до лекции, но Покровский, как ректор, спешил спасти лицо Института. Юдин и Мех-лис были спасены, спасен был и Институт. Мы вышли из душного зала, мысленно благодаря спасителя. Дедодуб по-прежнему продолжал величественно стоять на своем посту, Елена Петровна, как ласточка, порхала по коридорам. Там, за окнами, здоровая некрасовская осень зримо шагала в запоздалую зиму, а луна, такая бледная и не­счастная, насилу вырываясь из цепких объятий грозовых туч, мерно ползла куда-то далеко-далеко, в бесконеч­ность...

Куда же ползли мы?

XI. СТАЛИН СОЗДАЕТ "ПРАВЫХ"

ЦК упорно, последовательно и методически продол­жал свою линию по разоблачению или, вернее, по созда­нию "правого оппортунизма" в партии. В первое время резко подчеркивалось, что речь идет не о конкретных лицах в ЦК, МК и на местах, а об идеологии, которая существует и в партии, и в стране. Вся устная и уже начи­навшаяся печатная пропаганда била в эту точку. Цель такой пустой, беспредметной, безымянной пропаганды не была ясна партийному середняку, не говоря уже о рядо­вом обывателе. Многие, даже у нас в Институте, недоу­менно спрашивали себя и друг друга – если нет правых оппортунистов в ЦК и в партии, то откуда же появился этот вредный правый оппортунизм? Не вернее ли будет ска­зать, что у определенной группы лиц в ЦК появилась мания преследования, пугающая воображаемыми правыми, или политическая галлюцинация "правого оппортунизма"? Но аппарат ЦК был неумолим. "Левая опасность – пройден­ный этап, но существует другая, теперь уже главная опас­ность для партии – правая опасность. Весь огонь и весь гнев партии и народа – против правого оппортунизма" – так начинались и кончались закрытые письма Секре­тариата ЦК к партийным организациям на протяжении всего 1928 года. Если бы эти письма не подписывались Сталиным, то партийная масса, несомненно, думала бы, что первый правый оппортунист, видимо, сам Сталин. В самом деле, он, Сталин, критиковал Троцкого с пра­вых позиций: ведь это он, Сталин, выступал против "перма­нентной революции", ведь это он, Сталин, отстаивал нэп и крестьянскую хозяйственную свободу против желания Троцкого "грабить крестьянство", ведь это он, Сталин, отстаивал священное право профсоюзов защищать про­фессиональные и материальные интересы рабочих перед бюрократическим аппаратом советского государства про­тив требования Троцкого об "огосударствлении" профес­сиональных союзов, ведь это он, Сталин, требовал вступ­ления в Лигу Наций, союза с Персилем (тред-юнионы) и Чан Кайши, – кто же мог быть правым среди больше­виков, если не этот Сталин?

Но Сталин требует борьбы против "правого оппор­тунизма", значит не он правый. Тогда кто же? Перебира­ли всех членов Политбюро, Секретариата, ЦК и ЦКК, наконец, Коминтерна, Профинтерна, Крестинтерна, но правее Сталина никого не находили. Еще больший хаос в умы коммунистов внес сам Сталин в октябре 1928 года, когда, как уже указывалось, на пленуме МК и МКК за­явил: "У нас в Политбюро нет ни правых, ни левых!" Были ли правые где-нибудь в республиканских ЦК или об­комах? Нет, не было. Словом, правых нигде не было, а вот правая, смертельная опасность существовала. Откуда же? Ведь все коммунисты на учете, все руководители на виду! По мнению Сталина получалось, что любой из них является возможным правым, поэтому – беспощадная борьба против этих возможных правых! Поскольку никто не хотел быть этим будущим кандидатом в Сибирь, то каждый старался "застраховать" себя: вся почти мил­лионная партия кричала в один голос: "ловите вора!" Уже к концу 1928 года каждое выступление коммуниста на партийном собрании, любая статья в прессе, очередная передача по радио, народные частушки на сцене, клоун­ские прибаутки в цирке сопровождались одной неизмен­ной моралью: правая опасность – главная опасность! Безвестной правой опасности в СССР за один год сделали столько отрицательной рекламы, что наиболее право­верные стали неистово кричать: хватит бесконечно бол­тать о правой опасности, дайте нам правых – мы их истребим!

На том же октябрьском пленуме МК и МКК Сталин обратил внимание на тот массовый психоз, который он сам создал в партии. Сталин говорил 32 [32И. Сталин. Соч., т. 11, стр. 223-224.):

"Неправы и те товарищи, которые при обсуждении проблемы о правом уклоне заостряют вопрос на лицах, представляющих правый уклон. Укажите нам правых или примиренцев, говорят они, назовите лиц, чтобы мы мог­ли расправиться с ними. Это неправильная постановка вопроса. Лица, конечно, играют известную роль. Но дело тут не в лицах, а в тех условиях, в той обстановке, кото­рые порождают правую опасность в партии. Можно от­вести лиц, но это еще не значит, что мы тем самым по­дорвали корни правой опасности в нашей партии. Поэто­му вопрос о лицах не решает дела, хотя и представляет несомненный интерес.

Нельзя не вспомнить, в связи с этим, об одном эпизо­де в Одессе, имевшем место в конце 1919 и начале 1920 года, когда наши войска, прогнав деникинцев из Украи­ны, добивали последние остатки деникинских войск в рай­оне Одессы. Одна часть красноармейцев с остервенением искала тогда в Одессе Антанту, будучи уверена, что ежели они поймают ее, Антанту, то войне будет конец".

Однако цель психоза была достигнута – Сталин на­звал первую жертву: Бухарина. В этом случае даже "ак­тив" ахнул: этот теоретик большевизма, любимец пар­тии, гроза Троцкого, спаситель Сталина, "левейший" из "левых коммунистов" в 1918 году, – оказался правым реставратором капитализма, идеологом кулачества и вра­гом партии! Этому не поверили даже и после такой под­готовки. Так обстояло дело к концу 1928 года. Но для отступления было уже поздно. Либо Сталин – либо Бу­харин – так стал вопрос уже сам по себе. Бухарин поль­зовался доверием партии, симпатией правительства (Ры­ков), поддержкой профессиональных союзов (Томский) и обладал ученой головой. У Сталина ничего этого не бы­ло. Но у него было нечто большее, чем партия, профсою­зы, правительство и ученая голова – железная воля к власти и прекрасно организованный аппарат профессио­нальных конспираторов внутри партии и государства. Дальнейшая работа этого аппарата пошла по двум ли­ниям: мобилизация "актива" против Бухарина и прово­кация Бухарина на "антипартийные" выступления. Из-за одних старых ошибок, известных и прошенных са­мим Лениным, уничтожить Бухарина было невозможно.

Нужны были новые, свежие ошибки или "раскрытие" старых, "неизвестных" до сих пор преступлений Бухари­на (что, как мы знаем, потом и случилось – "Бухарин хотел в союзе с эсерами убить Ленина, Сталина, Сверд­лова" в 1918 году!)

По первой линии поступали так, как у нас в Институ­те. У нас, конечно, как и в Коммунистической академии, дело у аппарата ЦК шло плохо. Но это объяснялось спе­цифическим составом ИКП и персональным влиянием и личными связями Бухарина с этими учреждениями. Про­ще обстояло дело в других учреждениях и организациях, особенно в послушных центру местностях. Уже к концу 1928 года аппарат ЦК сумел провести во всех крупных центрах страны сначала узкие (для разведки!), а потом широкие активы с докладчиками от самого ЦК.

На всех собраниях актива обсуждали один и тот же доклад – "Правая опасность и ошибки т. Бухарина". До­кладчики имели не только готовые тезисы, но и готовый текст резолюции от ЦК, которые надо было только ставить на голосование. И дело пошло! "Мы решительно осуждаем ошибки т. Бухарина..." "Мы решительно поддерживаем ленинский ЦК..." "Мы решительно требуем разоружения Бухарина..." "Мы решительно требуем от ЦК привлече­ния т. Бухарина к ответственности..."

Конечно, не везде удавалось ЦК заполучить такие резолюции. Там, где сидели сторонники Бухарина (Урал, Харьков, Иваново-Вознесенск), бросали шпаргалку ЦК в корзину, далеко не вежливо выпроваживали посланцев ЦК и выносили явно антисталинские резолюции. На­пример, на Свердловском активе (секретарь обкома Каба­ков), Иваново-Вознесенском (секретарь обкома, кажется, Комаров) выносились резолюции, в которых требовали "сохранения единства и прекращения аппаратных интриг против заслуженных вождей партии". В самом Политбю­ро и президиуме ЦКК в первое время, кроме Рыкова и Томского, Бухарина поддерживали Орджоникидзе, Кали­нин, Шверник, Енукидзе и Ярославский. Н. К. Крупская, вдова Ленина, уже раз обжегшаяся на Троцком (Сталин в свое время из-за ее поддержки Троцкого чуть не исключил ее из партии), на заседаниях Политбюро и президиу­ма ЦКК во время обсуждения правых угрюмо молчала, а после заседания, как рассказывали тогда, приходила на квартиру то к Рыкову, то к Бухарину и часами плакала, говоря:

– Я все молчу из-за памяти Володи (Ленина), этот азиатский изверг так-таки потащит меня на Лубянку, а это позор и срам на весь мир...

А потом, постепенно приходя в себя, повторяла свою знаменитую фразу троцкистских времен:

– Да что я? Действительно, живи сегодня Володя, он бы и его засадил. Ужасный негодяй, мстит всем ленин­цам из-за политического завещания Ильича о нем!

Вторая линия – это, как я ее называю, линия прово­кации выступления будущих правых по важнейшим во­просам текущей политики партии и правительства. Эта политика, главным образом, была предопределена по­следними двумя съездами партии – в области индустриа­лизации XIV съездом (1925 г.) и коллективизации XV съез­дом (1927 г.). То, что потом Сталин приписывал правым, – будто они были против этой общей политики в разви­тии промышленности и сельского хозяйства, – было лишено всякого основания. Не в том правые расходились со Сталиным, что надо повести дело к социализму, не в том, что надо проводить индустриализацию, не в том, что надо держать курс на социалистическое сельское хо­зяйство, а в том, как и какими методами все это делать. Сталин на кардинальный вопрос, "как и какими метода­ми", не давал абсолютно никакого конкретного ответа до декабря 1929 года, но от правых потребовал ответа еще в июне 1928 года, сейчас же после своего выступления в Институте красной профессуры. Были созданы две ко­миссии Политбюро – промышленная комиссия под пред­седательством главы советского правительства Рыкова при заместителе Куйбышеве и деревенская комиссия под председательством второго секретаря ЦК В. Молотова при заместителе Я. Яковлеве. В ту и другую комиссию входили Сталин и Бухарин. Промышленная комиссия разрабатывала первую "пятилетку", а деревенская – план коллективизации сельского хозяйства.

В распоряжении обеих комиссий находился огромный аппарат специалистов Госплана (председатель Кржижа­новский) и Центрального статистического управления (начальник Осинский). По вопросу "что делать?" обе ко­миссии пришли к единодушному решению – и пятилетку, и коллективизацию проводить, а вот по самому важному и решающему вопросу, "как и при помощи каких мето­дов", докладчиками были назначены: Рыков в своей ко­миссии, а Бухарин – в комиссии Молотова. Оба доклад­чика, опираясь на данные, консультации и заключения специалистов уже названных мною учреждений, пред­ставили письменные тезисы, которые, как и по первому вопросу, должны были считаться тезисами Политбюро и директивами ЦК, когда они будут приняты комиссия­ми. Вот, собственно говоря, с тех пор и родились, нако­нец, искомые правые и в Политбюро.

Квинтэссенция тезисов Рыкова – соблюдение пра­вильной пропорции между двумя отраслями развития промышленности – между тяжелой и легкой индустрией. Курс – на тяжелую индустрию, но легкая индустрия -как стимул и один из источников развития тяжелой инду­стрии при соблюдении равенства темпов развития той и другой отрасли промышленности. Отказ от любых форм принудительного труда, как нерентабельного в экономи­ке. Отказ от бюрократического декретирования и широ­кая инициатива местам по развитию местной промыш­ленности, по производству средств потребления. Два варианта пятилетки – оптимальный и минимальный. Оптимальный – это желательный для выполнения план, но далеко не реальный, минимальный – это возможный и реальный план. Добиваться оптимального, выполняя минимальный. Поскольку пятилетний план – первый опыт и грандиозное предприятие для всего народного хозяйства, то в пределах этой пятилетки особо выделить первые два года, разработав специальный двухлетний план по развитию сельского хозяйства, как первую ступень к выполнению всей пятилетки. Таков в основном смысл тезисов Рыкова.

Тезисы Бухарина – курс на развитие социалисти­ческого земледелия, на кооперирование сельского хозяй­ства во всех трех формах: производственной, торговой и сбытовой. Одинаковое и равномерное развитие всех трех форм при решительном отказе от административного принуждения. Добровольность, не казенная, а настоящая добровольность коллективизации. Широкая государствен­ная поддержка – кредитование и субсидии – желающим вступить на путь производственной кооперации при одно­временном налоговом нажиме на кулаков, могущем их заставить тоже отказаться от индивидуальных форм хо­зяйствования и встать на путь коллективизации ("мирное врастание кулака в социализм"). Всемерное поощрение – снижение налогов, снижение оптовых цен, кредит, – тор­говой кооперации, дающее ей возможность продавать свои товары по ценам более низким, чем у нэпмана (част­ная торговля). Повышение цен на сельскохозяйственные продукты и снижение цен на промтовары в сети государ­ственной торговли для развития сбытовой кооперации и общего поднятия сельского хозяйства. Словом, бросить в крестьянскую Россию лозунг – "обогащайтесь!"33 [33Н. И. Бухарин. Заметки экономиста. "Правда" [1928 г. (?) – Ред.). Таков был смысл бухаринских тезисов.

Когда эти тезисы были представлены на утверждение очередного заседания Политбюро (на заседании Полит­бюро присутствовали обычно с правом совещательного голоса и несколько членов президиума ЦКК), Куйбышев и Молотов резко, грубо и вызывающе заявили: все, что нам теперь предлагают Рыков и Бухарин, и есть план правого оппортунизма. В последовавших горячих дебатах роли были разыграны по расписанию: Каганович, Воро­шилов, Микоян, Киров, уже заранее подготовленные Ста­линым, не только присоединились к оценке Куйбышева и Молотова, но и потребовали довести до сведения ЦК, а потом и до сведения всей партии, что в Политбюро имеются правые в лице Рыкова и Бухарина. Уже дискус­сия сознательно велась не в плоскости принятия или не­принятия предложенных тезисов, а выявления и объяв­ления до сих пор безымянных правых оппортунистов. Сталин, как обычно в таких случаях, играл в "нейтрали­тет", пока окончательно не выяснятся соотношение сил и реакция Бухарина и Рыкова. На этом заседании Том­ский открыто присоединился к Бухарину и Рыкову, а Орджоникидзе, Шверник, Калинин и Ярославский высту­пили против необоснованных обвинений Куйбышева и Молотова, предлагая деловое обсуждение тезисов для принятия или отклонения.

Сталин ни словом не обмолвился ни за, ни против по существу дискуссии. При приблизительно одинаковом соотношении голосов заседание кончилось "вничью". Была выбрана общая комиссия для обсуждения по пунк­там обоих тезисов. Председателем комиссии был избран "нейтральный" Сталин, в нее, конечно, были включены и Бухарин с Рыковым, Томского забаллотировали, а ос­тальными членами комиссии были те же лица, которые выступали против "тезисов" на Политбюро. Теперь Буха­рин и Рыков имели дело с твердым большинством против себя при подозрительной "неизвестности" позиции "ней­трального" председателя. Хотя заседание Политбюро было закрытым, мы в ИКП на второй же день знали только что рассказанные мною подробности. Официально это, конечно, тщательно скрывалось. Именно тогда впер­вые циркулировал слух (намеренно пущенный в ход, или просто народная молва – этого я не могу сказать), – что сам Сталин находится в числе "правых", хотя под давле­нием большинства Политбюро он и разрешил от имени ЦК "теоретическую обработку" Бухарина. Бухаринцы это категорически отрицали, но сталинцы почему-то долгое время этого не опровергали.

Сталин продолжал утверждать34 [34И. Сталин. Соч., т. 11, стр. 235-236.):

"Мы имели случаи столкнуться с носителями правой опасности в низовых организациях... Если подняться выше, к уездным, губернским парторганизациям... то вы без труда могли бы здесь найти носителей правой опас­ности... Если подняться еще выше и поставить вопрос о членах ЦК, то надо признать, что и в составе ЦК име­ются некоторые, правда, самые незначительные, элемен­ты примиренческого отношения к правой опасности... Ну, а как в Политбюро? Есть ли в Политбюро какие-либо уклоны? В Политбюро нет у нас ни правых, ни "левых", ни примиренцев с ними. Это надо сказать здесь со всей категоричностью. Пора бросить сплетни..."

Декабрь 1928 года окончательно прояснил горизонт: Сталин на заседании общей комиссии предложил свои контртезисы против Бухарина и Рыкова и по вопросам коллективизации, и по вопросам индустриализации. Тези­сы эти были утверждены комиссией против двух голосов (Рыкова и Бухарина). Контртезисы Сталина радикально расходились с установками Рыкова и Бухарина, даже больше – с директивами XIV и XV съездов партии, именно по вопросу о методах, путях и темпах проведения пятилетки в промышленности и сельском хозяйстве. Комиссия, приняв план Сталина, предоставила, однако, право Бухарину и Рыкову изложить свою критику плана Сталина в письменном виде на очередном заседании По­литбюро. Рыков был против того, чтобы воспользо­ваться этим правом, Бухарин хотел доказать во что бы то ни стало недоказуемое. Томский беспрекословно присое­динился к Бухарину. Рыков тогда сдался. Так появились контр-контртезисы по всем основным вопросам хозяй­ственной политики партии от имени этой тройки. Аппа­рат ЦК размножил эти тезисы и как "платформу пра­вых" разослал местным организациям еще до того как они стали предметом обсуждения в Политбюро. К ним были приложены тезисы Сталина – как решение ЦК, против которого теперь выступает правая тройка. Сталин оформил "правых" юридически, а "партактивы" начали требовать расправы с "тройкой".

Пока Сталин счел возможным созвать заседание Политбюро, в ЦК образовалось наводнение резолюций с мест – "решительно осуждаем правых капитулянтов – Бухарина, Рыкова, Томского", "решительно требуем их вывода из Политбюро", "решительно требуем... тре­буем..."

Сейчас же, в разгаре этого потока резолюций и "не­годования партии" по адресу правых, было созвано со­вещание секретарей обкомов, крайкомов и ЦК националь­ных коммунистических партий для подведения итогов обсуждения "платформы правых". Совещание, при не­значительном количестве "против", но при значительном количестве "воздержавшихся", внесло предложение в Политбюро и президиум ЦКК об осуждении "платформы правых". Теперь Сталин созвал Политбюро и доложил результат "дискуссии" в местных "организациях" партии и центрального совещания при ЦК. Колеблющиеся члены Политбюро и президиума ЦК покорились "воле партии". Рыков, Бухарин и Томский оказались в изоляции. Уже тогда Рыков произнес впервые цитированную мною в другом месте известную фразу:

– Сколько раз я говорил Николаю Ивановичу (Буха­рину. – А.А.) – не надо составлять письменных доку­ментов!

Впоследствии, в феврале 1937 года, он эту фразу вновь повторил. Рыков не понимал, что беспокойной рукой Бухарина водила незримая воля Сталина.

Сталину нужны были письменные документы (он, конечно, и без них сделал бы свое дело, но так было легче), а Бухарин любил писать. Эту слабость Сталин использовал.

– Вот документы, вами же подписанные, товарищи, – швырял ими Сталин каждый раз, когда правые начи­нали сопротивляться. И это производило впечатление.

XII. БУХАРИН ИЩЕТ "СОЮЗНИКОВ"

Начавшаяся борьба между правыми и группой Ста­лина поставила троцкистов и зиновьевцев перед тяжелым решением: как быть? Идеологически в нынешнем споре Сталина с Бухариным они стояли ближе к Сталину ("пра­вая опасность – главная опасность в партии и стране"), психологически они не могли поддержать Сталина, так как слишком велики были раны, нанесенные им Стали­ным в союзе с тем же Бухариным. Политически ориен­тация на группу Сталина означала бы для них катастро­фу: полное идейное, на этот раз добровольное, разору­жение перед Сталиным. В этом случае троцкисты и зиновьевцы похоронили бы себя в глазах партии как орто­доксальное "ленинское течение" внутри партии, на что они до сих пор претендовали. Еще менее приемлема была группа Бухарина. Не Сталин, а Бухарин был ведущим, главным идеологом и теоретиком разоблачения плат­формы и троцкистов, и зиновьевцев, а потом и "объ­единенного троцкистско-зиновьевского блока" (1926 г.). Без пропагандной машины и теоретической лаборатории Бухарина Сталин погиб бы еще в первой схватке с троц­кистами, не говоря уже об объединенном блоке троц­кистов и зиновьевцев. Нельзя забывать, что на первых этапах развертывания дискуссии за "ленинское наслед­ство", иначе говоря за власть, центр тяжести лежал в области теоретической и программной. Аппарат ОГПУ был пущен в ход для физической расправы только после идеологической победы. Идеологическая расправа с троц­кистами и зиновьевцами закончилась на XV съезде пар­тии (декабрь 1927 г.).

С 1928 года началась физическая расправа – троц­кистов и зиновьевцев начали десятками и сотнями ссы­лать в Сибирь. Идеологически дискредитированные, как антиленинцы, особенно после антисталинских демонстра­ций 7 ноября 1927 года (в день годовщины Октябрьской революции) в Москве (Троцкий) и в Ленинграде (Зи­новьев), троцкисты и зиновьевцы легко были сданы в руки ОГПУ. Теперь Бухарин и остался один на один со Сталиным, и Сталин приступил к осаде сначала "школы Бухарина" (теоретическая критика), а потом и группы Бухарина (политическая критика). В этих условиях и при­ходилось отвечать на вопрос: "как быть"? К началу по­хода против Бухарина многие из ведущих лидеров троц­кизма, в том числе и сам Троцкий, были сосланы. Но у Троцкого остались подпольные группы в Москве, кото­рые продолжали нелегальную работу против Сталина. К этим группам принадлежали и некоторые из тех, кото­рые подписали заявление о капитуляции и поэтому из­бегли ссылки и были восстановлены в правах членов пар­тии. У зиновьевцев, наоборот, рядовые члены были ре­прессированы, а сами Зиновьев и Каменев, безоговорочно подписав капитуляцию и признав Сталина "великим вож­дем", а Троцкого "историческим врагом" народа, оста­лись в Москве. Зиновьев и Каменев, конечно, не были искренни, и Сталин им ни на йоту не верил, но в тот период такое самобичевание "старых большевиков" и льстивые восхваления ими Сталина, как "вернейшего со­ратника" Ленина, лили воду на сталинскую мельницу.

Новый раскол в Политбюро, совершенно неожидан­ный для Зиновьева и Каменева, поставил и их перед тем же вопросом: "как быть, с кем пойти"? Сами бухаринцы великолепно понимали, что апеллируя в борьбе со Ста­линым к старым оппозиционным группам, они рискуют сами оказаться в роли беспринципных банкротов в поли­тике. Для Сталина такой поворот бухаринцев в сторону троцкизма давал неоценимые тактические козыри, тогда как Бухарин мало выигрывал, так как основные кадры Троцкого и сам Троцкий, как уже указывалось, были не только политически, но и физически изолированы.

При всем этом бухаринцы понимали, что блок воз­можен только на основе единой платформы по ведущим вопросам внутренней и внешней политики, но такая плат­форма с Троцким исключалась. Что касается Зиновьева, то сам он был весьма неподходящим человеком для не­легальных переговоров, еще более для блока с ним. Он уже дважды заключал блок с Троцким и оба раза из­менил ему в самый критический момент. Восторженный трибун революции, когда ее победа обозначалась наверня­ка, он легко впадал в панику, если надо было рисковать головой. Так было с ним и накануне решающих дней октябрьского переворота большевиков, когда он на се­кретных заседаниях ЦК 10 и 16 октября 1917 года дважды голосовал с Каменевым против вооруженного восстания. В ночь октябрьского переворота он вообще исчез неиз­вестно куда, создавая себе алиби, хотя его друг Каме­нев вместе с Троцким лично руководил из Смольного института ходом восстания. Наверное, этим объяснялось то, что когда правые решили повести переговоры с зиновьевцами о создании блока против Сталина, то они обратились не к Зиновьеву, а к Каменеву. Более того, правые были склонны вообще исключить Зиновьева из новой комбинации, если Каменев и зиновьевцы согласятся на совместные действия без Зиновьева. Эти переговоры повел от имени правых летом 1928 года Бухарин с Ка­меневым. Беседа происходила с соблюдением всех усло­вий конспирации на квартире Каменева. Присутствовал лишь один Сокольников – "посредник" и друг Каменева. Информировав Каменева подробно об основных пунктах разногласий внутри Политбюро и о настроениях отдель­ных его членов, Бухарин сделал конкретное предложение о блоке. Каменев почти со стенографической точностью записал исповедь Бухарина, считая себя морально обя­занным довести до сведения Зиновьева содержание беседы Бухарина. В тот же день Каменев предъявил Зиновьеву свою "запись беседы". Приятно удивленный Зиновьев увидел в откровениях Бухарина совершенно неожиданные перспективы для своего возвращения к власти. Но вскоре собственноручная запись Каменева очутилась и у Ста­лина. Можно себе представить, как был обрадован Ста­лин, получив в свои руки столь гибельное для бухаринцев оружие.

– "Правые уже в гробу, – дело только за могилой", – торжествовал он.

После этого провала бухаринцы относились ко вся­ким предложениям представителей бывших оппозиций весьма скептически. Троцкисты у бухаринцев пользовались и как идейная сила, и как антисталинские фанатики лучшей репутацией. Причем троцкисты, несмотря на раз­гром и ссылку их руководителей, продолжали неприми­римую борьбу против "эпигонов Октября" и "сталинской реакции". Мужество, бесстрашие и готовность на личные жертвы выгодно отличали троцкистов от зиновьевцев. В этом отношении троцкисты как союзники были бы весьма реальной силой, но идеологическая пропасть меж­ду "левыми" и "правыми" была той мертвой зоной, куда не осмеливались вступить ни доктринеры-бухаринцы, ни идеалисты-троцкисты. Редкие лица из обеих групп поднимались выше обеих доктрин в смысле понимания исторических перспектив. Борьба шла не за ленинизм, а за власть, – ни левые, ни правые этого не понимали. Сталин это понимал отлично. Поэтому, цепляясь за бук­вы ленинизма, и левые и правые стремительно падали на дно, а Сталин столь же стремительно шел к вершине власти. Ее он достиг ровно через год, в декабре 1929 года, когда впервые вся страна прочла на страницах "Правды": "Сталин – вождь партии и лучший ученик Ленина". Это было как бы юридической документацией исторического переворота...

* * *

Когда начались массовые высылки, особенно вы­сылки руководящих лидеров, троцкисты радикально изме­нили тактику. С ведома или без ведома своего руковод­ства, но они в своей массе прекратили открытую борьбу против "партии" и перешли к нелегальным методам. Открыто бороться против сталинского ЦК сейчас было и практически невозможно. Уже XV партийный съезд объявил проповедь троцкизма несовместимой с пребы­ванием в партии. Поэтому тот, кто принадлежал ранее к троцкистам, а теперь хотел оставаться в партии или вернуться в партию, должен был публично объявить (видные троцкисты – в печати, рядовые – на партий­ных собраниях), что они признают "генеральную линию" правильной, Сталина вождем, а Троцкого врагом партии. Для троцкистов это было тяжелой и противной их натуре задачей. Все-таки они вынуждены были так посту­пать, так как другого пути обратно в партию не было. Хотя Сталин относился с подозрением к их возвращению или покаянию, но в тот период это было ему выгодно в борьбе с бухаринцами. Поэтому троцкистов массами восстанавливали в партии, возвращали из ссылки и не­которые из них вновь выдвигались на руководящие посты. Упорствовал только Троцкий и несколько его лучших друзей. Однако большинство троцкистов признало Ста­лина только на словах, чтобы на деле бороться и дальше за дело Троцкого. Троцкисты этого толка были почти во всех звеньях органов государственного управления, за исключением самого партийного аппарата и органов по­литической полиции. Несмотря на тотальный разгром, последовавший за "планом Маленкова", троцкисты имели сильнейшее влияние и среди московского студенчества. Почти половина состава преподавателей общественных наук в московских вузах была из бывших или настоящих троцкистов, другая половина была явно бухаринская. Меньше всего было влияние троцкистов в рабочей среде, еще меньше – в крестьянстве. Там и здесь господство­вало пробухаринское настроение. Я уже сказал, что вер­нувшись в партию или открыто покаявшись в своих "гре­хах", троцкисты изменили тактику борьбы со Сталиным. Они создали свои собственные группы и кружки, которые вербовались исключительно из коммунистов и ставили своей целью развертывание нелегальной работы как в партии, так и среди рабочих. Соответственно были вы­работаны и методы работы – в партии вести индиви­дуальную обработку членов партии в антисталинском духе, в рабочей среде вести нелегальную работу путем массового и систематического распространения прокла­маций, листовок и лозунгов. Первые листовки этого рода посылались из Алма-Аты, подписанные самим Троцким. За ними последовали воззвания к московским "большевикам-ленинцам" от бывшего командующего Московским военным округом Муралова, к "соратникам и единомышленникам" – от Мрачковского и др. В Моск­ве они перепечатывались на гектографе и потом распространялись по всей стране самыми различными путями через Союзпечать, вложенные в официальные издания (через своих людей); через почту – как заказные письма к местным парторганизациям и их руководителям; через торговые и кооперативные организации – как оберточ­ная бумага к торговым посылкам.

Воззвания, составленные в Москве, носили всегда анонимный характер: "группа большевиков-ленинцев", "ленинская группа", "группа старых большевиков", "груп­па рабочих большевиков".

Организованные группы троцкистов (официально они называли себя "большевики-ленинцы" в противополож­ность "большевикам-сталинцам") существовали почти во всех исследовательских учреждениях Коммунистической академии.

XIII. ПОЛИТИЧЕСКИЕ КОМИССАРЫ НАД ПРАВЫМИ

После осуждения платформы "правой оппозиции" в Политбюро, Сталин сделал и соответствующие орга­низационные выводы: взял всех трех лидеров под стро­гий контроль своих "политкомиссаров", которые должны были обеспечить проведение "генеральной линии" в Сов­наркоме СССР (председатель Рыков), в ВЦСПС (пред­седатель Томский), в газете "Правда" (главный редактор Бухарин) и в Коминтерне (секретарь Политсекретариата Бухарин – должность председателя исполкома была ликвидирована после снятия Зиновьева). "Политкомиссарами" были назначены близкие к Сталину люди, кото­рым были обеспечены места будущих членов Политбюро в зависимости от того, насколько они сумеют оправдать свое назначение – не только контролировать правых, но и компрометировать их как руководителей. В качестве таких политических комиссаров были прикомандированы: к Рыкову – Серго Орджоникидзе, к Бухарину – Савельев (позднее Мехлис), к Томскому – Л. Каганович (как член президиума ВЦСПС, бывший одновременно третьим секретарем ЦК ВКП(б). По линии Коминтерна к Буха­рину был назначен Мануильский, но уже при более стро­гом контроле всей делегации ВКП(б) в Коминтерне во главе с Молотовым (Сталин, Мануильский, Молотов, Каганович, Пятницкий, Куусинен, Скрыпник, Шацкин, Ломинадзе). Бухарин формально не был выведен из соста­ва делегации, но ему было запрещено непосредственно сноситься с другими делегациями и секциями Комин­терна.

Эти политические комиссары (они официально назы­вались представителями ЦК) фактически руководили ве­домствами правых лидеров. Так, например, ни одно рас­поряжение председателя правительства Рыкова не име­ло юридической силы, если оно не было подписано одновременно и Орджоникидзе. Заверстанная и подпи­санная главным редактором Бухариным "Правда" не могла быть отдана в печать, если Савельев ее не визировал. Ни одно постановление президиума ВЦСПС, при­нятое большинством голосов его членов, не могло быть направлено по профсоюзам, если на него накладывал свое вето Каганович. Молотов, как второй секретарь ЦК, должен был разработать систему контроля партийного аппарата над советским аппаратом, в котором работали лица, имевшие когда-либо то или иное отношение к пра­вым. Последние были поставлены в такие условия, при которых не было никакой возможности вести плодотвор­ную работу. Будучи членами Политбюро и руководителя­ми ведомств, они вынуждены были обращаться к своим "заместителям", не членам Политбюро, и согласовывать с ними каждый шаг и каждое действие – от устных рас­поряжений по наркоматам до очередной передовой в "Правде".

Эти "заместители" постоянно пользовались своим правом "вето", что парализовало всякую правительствен­ную, профсоюзную или редакционную работу. По всем этим вопросам потом приходилось обращаться в Полит­бюро, как к арбитру, но арбитр, как правило, решал всег­да в пользу "заместителей". Такая практика, конечно, не могла долго продолжаться. Сперва правые решились на негласное самоустранение. Они санкционировали только те распоряжения, которые давались их "заместителями" или принимали на заседаниях только те решения, по кото­рым те вносили предложения. Но тогда сами "заместите­ли" начали жаловаться в Политбюро на своих шефов, устраивавших "итальянскую забастовку". На работу яв­ляются, но не работают. Политбюро начало угрожать более серьезными организационными мерами воздействия.

Тогда бухаринцы сами сделали отсюда организацион­ные выводы: они подали заявление об отставке со всех руководящих постов: Рыков – с поста председателя Сов­наркома СССР; Томский – с поста председателя ВЦСПС; Бухарин – с поста главного редактора газеты "Правда". Теперь казалось, что Сталин добился своего – добро­вольного ухода со сцены лидеров "правой оппозиции". Однако Политбюро по предложению того же Сталина от­клонило отставку, предложило им продолжать свою работу, но записало им новую "статью обвинения". Она гла­сила: "капитулянты". Правые хотят "капитулировать" перед классовым врагом, правые испугались "наших труд­ностей роста", правые "дезертируют с фронта социалис­тического строительства", правые – "штрейкбрехеры социализма". В целях этого нового обвинения, казалось, была спровоцирована и сама отставка правых. В этом смысле она действительно достигла цели в кругах пар­тийного актива, сочувствовавшего правым. Как бухаринцы, так и сочувствующие "правой оппозиции" ожидали, что правые лидеры, готовясь к очередному съезду партии, будут держаться на своих, по существу решающих в госу­дарстве постах, пока не будет дан генеральный бой на самом съезде. "Бухарин, Рыков, Томский готовят бомбу против заговорщицкой группы Сталина на XVI партсъезде" – таково было весьма распространенное мнение в антисталинском активе партии. Вместо этого произо­шла беспринципная игра в парламентаризм – "отстав­ка". Правые непоправимо уронили этим опрометчивым шагом свой моральный престиж. На этот раз положение спас Сталин, отклонив эту отставку. Еще не поздно сде­лать соответствующие политические выводы. Надо лю­бой ценой ускорить созыв съезда. Да и мотивировка от­ставки правых должна была заставить ЦК запросить решение съезда по спорным вопросам. Правые подавали в отставку, но "капитуляции" тут, собственно, никакой не было. Правые заявляли, что поскольку аппарат ЦК узурпировал у них власть и сознательно создал невозмож­ные условия работы, они вынуждены оставить свои пос­ты, но что они по-прежнему убеждены в гибельности политики большинства ЦК, которая расходится со всеми директивами партийных, в частности XIV и XV, съездов. Правые оставили за собою право доложить очередному съезду свои взгляды и защищать их на этом съезде. "Ны­нешняя линия большинства ЦК приведет объективно к установлению диктатуры партийной олигархии для госу­дарственно-крепостнической эксплуатации рабочих и воен­но-феодальных грабежей крестьянства. Мы предупрежда­ли ЦК и хотим предупредить партию от этого гибельного для партии и советского государства пути. Разговоры о "правой оппозиции" служат дымовой завесой для усыпле­ния бдительности партии перед этой величайшей опаснос­тью... Какой выход? Выход только один: назад к Ленину, чтобы идти вперед по Ленину! Другого выхода нет. Мы в состоянии убедить партию в этом. Поэтому мы требу­ем немедленного созыва очередного съезда партии". Таков был, приблизительно, смысл длинного заявления "трех" об их отставке. Заявление это тогда не было оглашено (впер­вые оно было оглашено на апрельском пленуме ЦК 1929 го­да уже как обвинительный документ против правых), но оно стало известным в партии. Оно в значительной мере спо­собствовало и сближению троцкистов с бухаринцами. Троцкисты считали, что если Бухарин и не "капитулиро­вал" перед Сталиным, то он, несомненно, капитулировал перед Троцким, который уже в "Новом курсе" предвидел основные контуры нынешней политики ЦК. Бухарин, с запозданием более чем на четыре года, пришел со своей группой к тем же выводам. Отсюда и произошло сближе­ние между троцкистами, возглавляемыми известным со­ветским философом Н. Каревым, и Стэном, лидером группы правых в нашем Институте. На теоретическом фронте СССР оба они были звездами первой величины. Так как троцкисты не могли открыто выступить, то Ка­реву пришлось "капитулировать" перед Стэном. Он пред­ложил своей группе прекратить борьбу против правых, а всякие свои теоретические выступления против сталиниз­ма строить в духе концепции бухаринской школы. То же самое сделали троцкистские группы и в других учебных и научно-исследовательских учреждениях (Мадьяр – в Ком­мунистической академии, Миф – в ассоциации по изучению национальных и колониальных проблем при КУТВ им. Сталина, Плотников – в РАНИИОН и т.д.).

Таким образом, то что не удалось Бухарину сверху, в беседе с Каменевым, легко удалось лидерам местных групп снизу. Тот же контакт был установлен и с бывши­ми зиновьевцами в Ленинграде, где была раньше основная база Зиновьева (О. Тарханов, Г. Сафаров, Ральцевич и др.), и с национал-коммунистами Скрыпника в Харькове.

В других национальных республиках у правых были свои группы в Средней Азии (секретарь ЦК Узбекистана Икрамов, председатель Совнаркома Файзулла Ходжаев, пред­седатель Совнаркома Туркменистана – Курбанов), в Азербайджане (Ахундов, Мусабеков, Бунаит-Заде), в Гру­зии (Буду Мдивани – троцкист, Орахелашвили – бухаринец). В московских "землячествах" из националов в оппо­зиции к Сталину находились Рыскулов (зам. председателя Совнаркома РСФСР), Коркмасов (зам. председателя Ко­митета нового алфавита), Нурмаков (зам. секретаря ЦИК СССР) и др.

Как я уже указывал, многие из секретарей обкомов сначала открыто поддерживали группу Бухарина, но пос­ле центрального совещания при ЦК они замолчали, хотя не было известно, как они, да и другие, поведут себя на съезде партии. Только немедленным партийным съездом должно было предупредить их окончательное поглощение аппаратом ЦК. Уже начавшаяся смена секретарей в Моск­ве и в других районах страны была грозным предупреж­дением. Надо было спешить. Но чем настойчивее правые требовали созыва съезда, тем подозрительнее Сталин к этому требованию относился. Время работало на него. Но тогда оставался выход, предусмотренный уставом партии: по требованию нескольких партийных организа­ций правые имели право создать организационный коми­тет по созыву экстренного съезда, если ЦК отказывался его созывать. Нашли бы правые голоса для этой цели в нескольких областных организациях? Я смею утверждать, особенно в свете последующих событий, что нашли бы. Но Бухарин, Рыков и Томский решительно отказывались встать на этот путь, чтобы не быть обвиненными в фрак­ционности в случае своего поражения. Они хотели дейст­вовать в рамках "законности" и хоронить Сталина с его же "законного" согласия. Они плохо знали Сталина, но Сталин их знал отлично. Пугая их жупелом фракционнос­ти и авторитетом партийной законности, Сталин действо­вал вполне "законно": нещадно чистил руками Молотова партийный и Советский аппарат от явных и потенциаль­ных бухаринцев. В этих условиях был созван в декабре 1928 года VIII съезд ВЦСПС, на котором произошла пер­вая открытая проба сил правых и сталинцев в профсоюз­ном движении. Для страны, для рабочего класса это был обычный очередной съезд профессиональных союзов. Для ЦК, для сталинского большинства и бухаринского меньшинства съезд был важнейшей проверкой сил. Ведь надо иметь в виду, что ЦК большевиков управлял стра­ной как-никак "для пролетариата, через пролетариат и во имя пролетариата". Само государство называлось "рабо­чим государством", а его социальную сущность нарекли грозным именем: "диктатура пролетариата". Не диктату­ра большевистской партии, а именно диктатура пролета­риата. Когда-то Зиновьев написал, что у нас, в конечном счете, диктатура партии, так как партия находится у вла­сти (Зиновьев не был тогда в опале), Сталин во время "но­вой оппозиции" придрался и к этому: "Как это так, дик­татура партии? Нет, у нас не диктатура партии, а дикта­тура пролетариата". Этот самый пролетариат в лице своих избранных делегатов на местных съездах собирался теперь в Москве говорить о своих нуждах и пожеланиях. Понятно, какое это имело для Сталина значение в свете происходивших в Политбюро разногласий. В Централь­ном совете профсоюзов и в его президиуме Сталин имел очень незначительное влияние – только одна маленькая группка в лице Шверника, Андреева, Лозовского, Лепсе и недавно назначенного сюда Л. Кагановича. Все другие члены Совета, его президиума и руководства отраслевых Центральных комитетов профессиональных союзов были сторонниками Томского. Таково было положение и на местах. Выборы на VIII съезд также дали чисто "правое" большинство. Дело объяснялось, видимо, тем, что По­литбюро все еще скрывало от рабочих, что их "лидер" Томский является "правым оппортунистом" и "тред-юнионистом". Это обстоятельство создавало парадок­сальное положение. Надо было получить от пролетариата осуждение "правого уклониста" Томского и его друзей по группе Рыкова, Бухарина, Угланова, но требовать этого открыто, да еще от такого явно правооппортунистического съезда было невозможно. Изобретательные мастера

сталинской школы и здесь нашли выход: под видом "кри­тики и самокритики" сталинцы один за другим выходили на трибуну с "разоблачениями" "обюрократившегося аппарата" ВЦСПС, с заявлениями о забвении руководите­лями ВЦСПС "интересов и нужд" рабочих, о проникно­вении в ряды советских профсоюзов чуждой буржуазной идеологии, об опасности тред-юнионистского перерожде­ния руководителей, о правой опасности в профсоюзной практике. Все это было направлено в первую очередь против Томского и его коллег в ВЦСПС – Догадова, Мельничанского, Артюхиной, Полонского, Шмидта и др. Еще смелее и откровеннее была критика на заседа­ниях фракции ВКП(б) съезда. Здесь Каганович прямо по­требовал признать работу президиума ВЦСПС неудовле­творительной, что было равносильно провалу кандидату­ры Томского на пост председателя Центрального совета профессиональных союзов. Первое же голосование пока­зало, что фракция ВКП(б) не разделяет оценки секретаря ЦК партии Кагановича о работе Томского. Из почти трехсот партийных делегатов за предложение Кагановича (ЦК) голосовал едва один десяток. Получился открытый бунт "пролетариата" против "своей" диктатуры. Кагано­вич, который предназначался на пост председателя ВЦСПС вместо Томского, впервые за всю свою службу Сталину не справился с порученной задачей. Посланный ему на помощь второй секретарь ЦК Молотов дезавуировал Кагановича. Молотов заявил, что Томский является чле­ном Политбюро и работает по поручению партии. Хотя у него есть ошибки, как они могут быть у каждого, но предложение оценить работу президиума ВЦСПС как неудовлетворительную является со стороны Кагановича неправильным, что доказывает, что и Каганович может ошибаться. Каганович получил публичную пощечину, но престиж ЦК был спасен. Коммунисты умеют жертвовать собой в интересах партии! Но инцидент с резолюцией Кагановича и вынужденное отступление ЦК показали, что не один Томский "правый", а весь "пролетариат", даже в лице его коммунистического авангарда съезда, "обуржуазился". Он не хочет своего счастья. Его надо принудить к этому счастью. Сталин отныне понял, что "парламентское" решение спорных вопросов или парла­ментское устранение неугодных соперников – дело дейст­вительно "буржуазное". Довольный тем, что вовремя сумел исправить свою оплошность и таким образом из­бежать "гражданской войны" против "пролетариата", ЦК поспешил закрыть съезд. На следующем, IX, съезде из делегатов VIII съезда присутствовал только тот один десяток, который голосовал за Кагановича. Но Каганович лидером профессиональных союзов не стал. Эту роль ЦК передал Швернику, единственным положительным качеством которого было и осталось умение молчать, когда дело обстоит слишком плохо.

XIV. БУХАРИН И ТОМСКИЙ

Биография Бухарина не написана. Между тем его вли­яние в формировании идеологии и программы Октябрь­ской революции было много сильнее влияния Сталина и едва ли уступало влиянию Троцкого, который большеви­ком стал, собственно, после июльских дней 1917 года. Единственный источник, из которого можно черпать не­которые подцензурные сведения о Бухарине, – это лите­ратурно-биографический очерк о Бухарине Д. Марецкого в "БСЭ" 1927 года. Еще один год, и у нас не было бы и этих сведений из дореволюционной биографии Бухарина. У Марецкого я и беру важнейшие даты. Однако настоящая драма, а стало быть, и настоящая биография Бухарина, как политика и идеолога, началась, собственно, после 1927 года.

Николай Иванович Бухарин родился 27 сентября ст. ст. 1888 года. Отец его, Иван Гаврилович, был учителем городской начальной школы. Бухарину было 17 лет, когда он вступил в революционный кружок учащихся. В 1906 году он вступил в партию большевиков в Замоскворецком районе, он становится профессиональным пропаганди­стом партии. В 1907 году Бухарин поступил на экономи­ческое отделение юридического факультета Московского университета, продолжая подпольную работу в партии. К 1908 году Бухарин настолько известен в партии, что его избирают членом Московского Комитета. В 1909 году Бухарин дважды арестовывается за нелегальную револю­ционную работу. Арестованный уже третий раз в 1910 году, он ссылается в Онегу, откуда ему удается бежать. Вскоре он эмигрирует в Германию и поселяется временно в Ганновере.

В 1912 году Бухарин впервые встречается с Лениным (в Кракове), с которым впредь, при всех теоретических и политических разногласиях, никогда не порывает близких отношений. Ленин предлагает Бухарину активно сотруд­ничать в большевистской прессе ("Правда", "Просвеще­ние"). Бухарин, с оговоркой сохранения свободы в теоре­тических вопросах, принимает приглашение. В 1912 году он переезжает в Вену, где продолжает участвовать в большевистских эмигрантских делах, слушает одновре­менно лекции Бем-Баверка и Визера, подготавливает свою первую теоретическую работу "Политическая экономия рантье" и пишет ряд других критических работ против Струве, Туган-Барановского, Оппенгаймера, Бем-Баверка. Здесь же, в Вене, Бухарин впервые знакомится со своим будущим убийцей – Сталиным, который только что бежал сюда из ссылки. Бухарин же помогает Сталину в составлении известной работы, принесшей Коба-Джуга­швили славу "марксистского знатока" по национальному вопросу – "Марксизм и национальный вопрос" (перво­начально эта работа называлась "Социал-демократия и национальный вопрос"). Бухарин не только подбирал и переводил для Сталина цитаты из К. Реннера, Отто Бауэра, но и редактировал литературно всю работу в целом, после чего она и была принята Лениным к печа­танию в журнале "Просвещение" (1913 г.). Перед войной 1914 года Бухарин был арестован австрийской полицией, как "русский шпион", но освобожден благодаря вмеша­тельству тех же лидеров австрийских социал-демократов, которых Бухарин и Сталин бичевали в "Просвещении". Из Австрии его выслали в Швейцарию.

Из Швейцарии он через Францию и Англию в 1915 году переезжает по чужому паспорту в Швецию, где свя­зывается со шведской левой с-д. (Хеглунд) и ведет ин­тернационально-ленинскую пропаганду против войны. Шведская полиция арестовывает Бухарина, как "агента Ленина", и высылает в Норвегию. В 1916 году Бухарин нелегально переезжает в США, где редактирует эмигрант­скую газету "Новый мир". После Февральской револю­ции 1917 года Бухарин выезжает из Америки через Япо­нию в Россию. Сейчас же после возвращения из-за грани­цы он принимает деятельное участие в подготовке октябрьского переворота, входит в состав ЦК, руко­водит октябрьским переворотом в Москве, становится главным редактором "Правды", произносит от имени ЦК большевиков известную речь перед Учредительным собранием.

Во время сепаратных брестских переговоров с Гер­манией Бухарин резко выступает против позиции Ленина, создает в Москве "группу левых коммунистов" с соб­ственным органом "Коммунист" и слагает с себя обя­занности главного редактора "Правды". После неудав­шегося восстания "левых эсеров" Бухарин вновь присое­диняется к Ленину. Бухарин – один из организаторов Коминтерна (Ленин, Зиновьев, Троцкий и Бухарин) и бессменный член его Президиума до 1929 года.

Писать Бухарин начал довольно рано, а немецкий язык, как рассказывал сам Бухарин, изучил специально, чтобы читать классиков немецкой философии и, конечно, Маркса и Энгельса в оригинале. Первая его научная ра­бота "Политическая экономия рантье" была написана, когда ему было всего 24 года. Как экономист и социолог в большевистской партии он не имел конкурентов. Во многих случаях он был ортодоксальнее Ленина. Он часто расходился по теоретическим вопросам с Лениным ("им­периализм", "теория о взрыве государства", о характере "пролетарского государства", "законы экономики пере­ходного периода", "национальный вопрос" и т. д.). Ле­нин не раз прямо или через свою жену Крупскую (нака­нуне VI съезда партии в августе 1917 года, когда Ленин скрывался) признавал правоту Бухарина в спорах между ними.

Работоспособность Бухарина поражала всех – он ежедневно редактировал "Правду" с декабря 1917 года (с маленьким перерывом во время брестского кризиса в 1918 г.) до апреля 1929 года, постоянно писал ее пере­довые, активно участвовал в работах Политбюро и Пре­зидиума Коминтерна, делал многочисленные доклады, читал лекции студентам, редактировал журналы "Боль­шевик", "Прожектор", был членом Коммунистической академии и Академии наук СССР (с 1928 г.), аккуратно следил за отечественной и мировой литературой и при всем этом писал как архиакадемические, так и архипопу­лярные книги. Понятно, что в глазах революционной молодежи октябрьского поколения Бухарин был "теоре­тическим Геркулесом". Живой и бойкий, он и физически был силачом. С детства он занимался гимнастикой, не бросая ее и во время эмигрантских скитаний. Осенью 1928 года, когда в связи с его сорокалетием Бухарин был избран почетным членом отряда Юных Пионеров Москвы и на него торжественно надели пионерский гал­стук, он дал детям "честное пионерское слово", что от­ныне не будет курить. Конечно, общеизвестна слабость тиранов играть в "детолюбие", но Бухарин и по этой части был искреннее Сталина и поэтому московские пио­неры его больше знали, как "дядю Колю", чем ведущего члена правящей верхушки в Кремле.

При всем фанатичном преклонении перед Марксом и Энгельсом (в вопросах философии Бухарин ставил Эн­гельса выше Маркса), он не был, однако, ни начетчиком, ни "цитатным" марксистом. Западноевропейскую после-марксистскую экономическую, философскую и социоло­гическую литературу он знал не хуже любого универ­ситетского профессора. Весьма склонный к абстрактному теоретизированию в области политической экономии и социологии, он был "ищущим" марксистом типа Каут­ского и Плеханова и популяризатором Маркса ("Азбука коммунизма", "Теория исторического материализма") на большевистский лад. Отсюда и амбиции у Бухарина были солидные – он считал себя призванным модернизиро­вать марксизм как в политической экономии, так и в философии, применительно к условиям начала XX века. Экономическая работа на эту тему была начата Бухари­ным еще при Ленине, но потом отложена из-за дискус­сии с Троцким, а философскую монографию в том же плане Бухарин закончил уже в одиночной камере на Лу­бянке, о чем мне рассказывал, тоже в тюрьме, один из его соседей по камере.

Экономическая работа Бухарина после смерти Ленина так и не увидела свет, если не считать введения к ней, опубликованного как самостоятельный труд ("Маркс и современность"), кажется, в 1933 году в сборнике Акаде­мии наук СССР, посвященном пятидесятилетию смерти Маркса. Но и этот труд, пройдя через фильтр Сталина, стал неузнаваемым – все "антимарксистские ереси" Бухарина были просто выкинуты, в авторский текст включена всяческая отсебятина бдительных цензоров Политбюро (Мехлиса, Митина, Юдина...).

Второй раз я увидел Бухарина на новогоднем вечере под Москвой в 1928 году. Когда мы с Сорокиным при­были туда, он вел довольно оживленную беседу в одной из соседних к залу комнат. Не помню, о чем велся раз­говор, но хорошо помню, как его прервал грузно ввалив­шийся в комнату человек, одетый в косоворотку с самыми причудливыми узорами. Подпоясанный ярко-красным кушаком, в длинных легких сапогах, с черным, загорелым, слегка монгольского типа лицом кочегара, он, собствен­но, и напоминал не то кочегара, не то промотавшегося татарского купца.

Человек властным движением руки указал на дверь в зал:

– Прошу к столу!

Сейчас же из всех боковых дверей люди двинулись туда. Места за большим длинным столом занимали без всякой церемонии – кто, где и с кем хотел.

Потушили электрический свет и зажгли свечи. Огром­ные стенные часы в дубовой оправе показывали без пяти двенадцать. Человек-кочегар занял хозяйское место, по­смотрел на свои карманные часы и повелительно про­изнес:

– Товарищи!

Все встали. Шум моментально прекратился. Как бы спеша, тикали часы, словно свидетельствуя о бешеном беге времени. Человек говорил скучно, вяло, без блеска...

– За счастье народов, за счастье рабочего класса, за счастье партии! За новый год – за новое счастье!

Пробило 12 часов. Бокалы зазвенели.

Это был Томский.

Мы находились в гостях у лидера советских профес­сиональных союзов на его даче в Болшеве.

Литограф по профессии, Томский был типичным функционером дореволюционного русского профессио­нального движения. Он не получил достаточного образо­вания, чтобы стать русским Бебелем, но был человеком большого практического ума, своеволия и решительности.

Не наделенный природой хитростью, а школой – дипломатичностью, он в политических дискуссиях, как го­ворится, "рубил с плеча". Томский великолепно понимал и видел интеллектуальное превосходство над собою мно­гих из образованных вождей большевизма, но до истины он старался доходить своим, "рабочим умом" и перед ав­торитетами не преклонялся. Даже Ленина он считал слиш­ком "интеллигентом", чтобы понять рабочих, и нередко случалось, что он публично его критиковал. Так было во время профсоюзной дискуссии, когда в припадке гнева Ле­нин обрушился на Томского и сослал "рабочего лидера" в туркестанские пески. Знойные пески, видимо, уменьшили пыл Томского, и в новой борьбе против Троцкого Том­ский подает голос из "провинции", на этот раз – в поль­зу Сталина. Его немедленно возвращают в Москву и ста­вят вновь во главе профессиональных союзов. Томский оправдывает надежды и расчеты Сталина – профсоюзы, руководимые Томским, становятся, по терминологии Сталина, "приводным ремнем" партии в рабочие массы. Награда не заставила себя долго ждать: Томский был вве­ден в Политбюро. Но Томский ошибался, когда думал, что он введен туда как профсоюзный лидер, наподобие лидеров английских тред-юнионов, чтобы играть в прав­лении "рабочей партии" роль самостоятельного предста­вителя советских профессиональных союзов. Сталину он нужен был и как "рабочая ширма", и как "рабочее" ору­жие одновременно, для целей, о которых не догадывался далеко не один только Томский. Когда же Томский это понял, он резко повернул профсоюзное руководство про­тив Сталина, и на время создалось в стране новое "двое­властие" – рабочая власть во "Дворце труда" (резиден­ция ВЦСПС) и партийная власть в Кремле. Когда офи­циальная советская власть в лице председателя Совета народных комиссаров Рыкова и теоретика партии в лице главного редактора "Правды" Бухарина заключили еди­ный фронт с лидером ВЦСПС Томским против сталин­ского крыла ЦК, казалось, что дни Сталина сочтены. Под знаком этого "двоевластия" и проходил весь 1928 год.

У порога нового года Томский был настроен весьма оптимистически, хотя в Политбюро уже лежало его пер­вое заявление об отставке с должности председателя ВЦСПС, если Сталин не откажется от троцкистской программы "огосударствления профсоюзов".

После Томского на вечере больше политических тос­тов не было. Бухарин произнес тост в стихах, в которых, к общему удовольствию присутствующих дам, воздал должное "прекрасному полу". Поэты не остались в долгу. Начали сыпаться мадригалы на красавиц, пародии на мужчин, остроты о политиках, еврейские анекдоты, кав­казские шутки. Наконец, предложили слово и Сорокину.

– Не анекдот, а быль, – начал Сорокин серьезным тоном, как бы отрезвившись специально для данного рассказа, – а было это в прошлом году. Политбюро решило доказать Троцкому на деле, что рабочие и кре­стьяне не только преданы партии и ее ленинскому ЦК, но каждый из них готов умереть за дело партии. Для эксперимента вызвали в ЦК из провинции трех "пред­ставителей трудящихся" – донбасского рабочего, твер­ского крестьянина и минского кустаря-еврея. Вызван­ных подняли на последний этаж здания ЦК и привели на балкон, где в полном составе их ожидало Политбюро.

Сталин обратился к рабочему:

– В интересах партии Ленина требую от вас, това­рищ рабочий, прыгнуть с этого балкона и своей жерт­венностью доказать преданность рабочего класса нашей партии!

Рабочий отказался.

С теми же словами Калинин обратился к своему земляку-крестьянину.

Крестьянин тоже отказался.

Тогда Каганович обратился к кустарю-еврею, но еще не кончил Каганович своих напутственных слов, как еврей рванулся к перилам.

– Стой, – сказал Сталин, – для нас вполне до­статочно вашей готовности умереть за дело партии, не надо прыгать, но вот объясните теперь товарищу Троц­кому мотивы вашего героического порыва.

– Очень просто, – ответил еврей, – лучше ужас­ный конец, чем бесконечный ужас!

От анекдотов вскоре перешли к песням. Один артист Большого академического театра исполнил несколько арий из "Евгения Онегина" и "Дона Карлоса". Какая-то восходящая звезда из того же театра спела "Письмо Татьяны", ряд цыганских романсов, из которых я хорошо запомнил "Прощай, моя деревня".

К часам трем или четырем ночи приехал "Генерал". К нашему удивлению, он был совершенно трезв и один. Томский его встретил торжественным тостом. Все выпи­ли за его здоровье. Через некоторое время "Генерал", Бухарин и Томский удалились в соседнюю комнату. Они уже больше не показывались. Гости начали расходиться с гнетущим чувством неопределенности перед лицом только что наступившего Нового года. Те, кто жил по­литикой, догадывались, что если уж "Генерал" трезв под Новый год – не быть в том году не только счастью, но и покою.

Тот, кого я называю "Генералом", в октябрьские дни был моряком на одном из кораблей в Балтийском флоте и активно участвовал в перевороте большевиков в Петро­граде. После переворота его морская карьера окончи­лась, но зато из младшего морского офицера (он, кажет­ся, был мичманом) во время гражданской войны он сразу попал в "генералы", так как в "адмиралах" тогда особой нужды не было. В гражданской войне он сделал блестя­щую карьеру и выдвинулся в ряды ведущих полководцев Красной армии из школы Фрунзе. Когда последний при­нял от Троцкого командование армией (1925 г.), "Гене­рал" был переведен в Москву.

Подготовляя снятие Троцкого, Сталин твердо рас­считывал, что пост военного руководителя страны он предложит своему человеку, а своими были все те, кото­рые принадлежали к так называемой "военной оппози­ции" (1919 г.). За спиной "военной оппозиции" (Егоров, Ворошилов, Буденный, Щаденко, Минкин), выступавшей на словах против Троцкого, а на деле против Ленина –Троцкого, стоял сам Сталин. Боясь открытой схватки с Лениным и Троцким, Сталин исподтишка провоци­ровал против них "партизанских генералов"35 (35Вот что пишет по этому поводу Троцкий: "Особое место в Красной армии и военной оппозиции занимал Царицын, где военные работники группировались вокруг Ворошилова... В кругах Ворошилова с ненавистью говорили о спецах, о военных академиках, о высоких штабах, о Москве... Сталин несколько месяцев провел в Царицыне. Свою закулисную борьбу против меня он сочетал с доморощенной оппозицией Ворошилова и его ближайших сподвижников. Сталин держал себя, однако, так, чтобы в любое время можно было отскочить... Как только Ленин заболел, Сталин добился через своих союзников пере­именования Царицына в Сталинград. Массы населения не имели понятия о том, что означает это имя. И если сейчас Ворошилов состоит членом Политбюро, то единственным основанием для этого является тот факт, что в 1918 г. я вынудил его к подчине­нию угрозой выслать под конвоем в Москву". (Л. Троцкий. Моя жизнь, ч. II, стр. 171, 173, 175).

Когда на VIII съезде партии (март 1919 г.) "военная оппозиция", заручившись гарантией поддержки со сторо­ны Сталина, организованно выступила против председа­теля Революционного военного совета и наркома военно-морских сил Троцкого, Ленин резко обрушился на оп­позиционеров и потребовал от съезда осуждения их взгля­дов. Трезвый политик, Сталин быстро "переориентиро­вался" и на съезде выступил в защиту... Троцкого! Этого требовали сейчас его личные интересы. Впоследствии это свое вероломство Сталин искупил выдвижением "оппозиционеров" на руководящие посты вместо вы­чищаемых из Красной армии троцкистов, но многие из них потом кончили свою жизнь все же в застенках НКВД.

Характерно, что сталинская литература, столь щед­рая на разоблачение всяких "оппозиций", всегда старается молчаливо обходить историю с "военной оппозицией". Даже в сталинской "Истории партии" сказано об этой оппозиции только вскользь и в весьма характерных вы­ражениях36 (36История ВКП(б), 1945, стр. 224.):

"На съезде выступила так называемая "военная оп­позиция"... но вместе с представителями разгромленного "левого коммунизма", "военная оппозиция" включала и работников, никогда не участвовавших ни в какой оппо­зиции, но недовольных руководством Троцкого в армии".

Задним числом Сталин реабилитировал своих "оппо­зиционеров", в первую очередь, конечно, Ворошилова.

Вскоре под опытным ножом сталинской "медицины" умер Фрунзе... Наркомом по военным и морским делам был назначен Ворошилов. Когда последний привлек в наркомат своих людей, "Генерал" был переведен в Кремль, в штаб комендатуры Кремля по линии "прави­тельственной охраны".

По решению ЦК, в штаб комендатуры и в прави­тельственную охрану направлялись только те из членов партии, которые в определенном смысле слова стояли "вне политики". Конечно, они были коммунисты, но ни­когда не примыкали ранее к тем или иным группировкам в самом ЦК.

Задача правительственной охраны – охранять не только жизнь и безопасность членов правительства, но и его легальное "статус-кво". ЦК хорошо знал опыты исто­рического прошлого русских охранных войск, когда они неоднократно становились орудием дворцового перево­рота. Инстинкт самосохранения подсказывал осторож­ность.

Юридически "правительственная охрана" подчиня­лась через ОГПУ (НКВД) правительству, а фактически – кремлевской комендатуре. Но штаб кремлевской комен­датуры утверждался по персональному представлению "Особым сектором" на заседании Оргбюро ЦК, а фор­мально – правительством на тех же основаниях, что и руководство ОГПУ. Другими словами, в стране суще­ствовали два ОГПУ, совершенно независимые друг от друга: внешнее ОГПУ, для надзора над народом, и внут­реннее ОГПУ – для надзора над правительством.

При этом внутреннее ОГПУ имело свою агентурную сеть и во внешнем мире, в том числе и в самом внешнем ОГПУ, тогда как для внешнего ОГПУ было великой тай­ной то, что делалось по сети внутреннего ОГПУ, то есть кремлевской комендатуры и правительственной охра­ны. Такая организация была выгодна во всех отношениях, а главное – оберегала Сталина от возможных заговоров со стороны и, стало быть, и от заговора внешнего ОГПУ. "Генерал" как раз принадлежал к штабу этого внутрен­него ОГПУ.

Такое же своеобразное "распределение труда" устано­вилось и в самом ЦК, особенно после смерти Ленина.

XV. НЕЛЕГАЛЬНЫЙ "КАБИНЕТ СТАЛИНА"

После изгнания троцкистов и зиновьевцев и до по­явления "правой оппозиции" руководящие органы ЦК состояли (декабрь 1927 г.) из:

Политбюро – члены: Бухарин, Ворошилов, Кали­нин, Куйбышев, Молотов, Рыков, Рудзутак, Сталин, Томский; кандидаты: Петровский, Угланов, Андреев, Киров, Микоян, Каганович, Чубарь, Косиор.

Оргбюро – члены: Сталин, Молотов, Угланов, Косиор, Кубяк, Москвин, Бубнов, Артюхина, Андреев, Догадов, Смирнов А. П., Рухимович, Сулимов; кандида­ты: Любов, Михайлов В. М., Лепсе, Чаплин, Шмидт.

Секретариат – члены: Сталин (генеральный секре­тарь), Молотов, Угланов, Косиор, Кубяк; кандидаты: Москвин, Бубнов, Артюхина37(37ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и Пленумов ЦК, ч. II, 1933, стр. 455.).

Как уже указывалось, ни в одном из высших органов Сталин не имел твердого большинства. В Политбюро из девяти голосов (я считаю только членов) Сталин имел три голоса – Сталин, Ворошилов, Молотов. Бухарин тоже имел три голоса – Бухарин, Рыков, Томский. Три члена

– Калинин, Рудзутак, Куйбышев – колебались между этими двумя группами, склоняясь в решающие моменты то в сторону Сталина, то в сторону Бухарина.

В Оргбюро у Сталина было пять голосов (Сталин, Молотов, Косиор, Андреев, Рухимович), у Бухарина тоже пять голосов (Угланов, Догадов, Смирнов, Сулимов, Ку­бяк). Три голоса – Бубнов, Артюхина, Москвин – были "нейтральными". В Секретариате Сталин имел отно­сительное, но твердое большинство – Сталин, Молотов, Косиор против двух – Угланова и Кубяка.

Таким образом, в высшем органе партии, который руководил всей текущей работой партии и правительства, – в Секретариате – Сталин был хозяином. До Полит­бюро и даже до Оргбюро Сталин доводил только вопро­сы, предрешенные в Секретариате, для утверждения их "постфактум". Самое же главное – Сталин узурпировал власть Оргбюро по организационным вопросам. Все вопросы назначения и смещения высших чинов партийно­го аппарата, хозяйства, армии, профсоюзов, дипломатии, то есть вопросы компетенции Оргбюро, решались теперь Секретариатом ЦК. Эта узурпация Оргбюро была, в ко­нечном счете, узурпацией власти Политбюро. Политбюро сделалось лишь ширмой всевластного Секретариата. Чле­ны Политбюро нередко узнавали "новости" Секретариата из вторых рук.

Аппарат государства – аппарат партии и админи­страции – подбирался без ведома Политбюро в полном согласии с новым уставом партии. Устав гласил, что "текущей исполнительской и организационной работой руководит Секретариат". Да кому же ею и руководить, как не Секретариату? Ведь Политбюро и Оргбюро засе­дают периодически и состоят из лиц, находящихся вне ЦК, а Секретариат – постоянный, живой и действую­щий орган ЦК.

Если Секретариат был легальным органом власти Сталина, то аппарат ЦК, подобранный самим Сталиным, как генеральным секретарем, являлся его могуществен­ным оружием в деле укрепления и удержания этой власти. Постепенно вытеснив из аппарата ЦК старых большеви­ков, Сталин воссоздал его заново. При Ленине как Секре­тариат ЦК, так и его рабочий аппарат имели только технически-исполнительские функции. Люди, поставлен­ные руководить Секретариатом и аппаратом, имели лишь одну задачу – следить за выполнением решений Полит­бюро, Оргбюро и пленумов ЦК.

Ни одного самостоятельного решения, не основанно­го на директивах названных органов, ни Секретариат, ни тем более аппарат ЦК не принимали. Поэтому туда избирались или назначались люди с хорошей репутацией "исполнителей". Сам Сталин был избран туда в качестве такого "исполнителя", правда, не по предложению Лени­на, как сталинцы потом утверждали, а по заговору Зи­новьева-Каменева-Сталина против Ленина-Троцкого. Но разделавшись с Троцким, а потом и с Зиновьевым и Каменевым, Сталин, готовясь к последней схватке с Бухари­ным, незаметно, но радикально прежде всего очистил аппарат ЦК от бухаринцев.

Чтобы не вызывать у вычищаемых подозрений, а у Бухарина – протестов, лица, освобожденные из аппарата ЦК, получали по советской или хозяйственной линии крупные назначения. Их "повышали" для уничтожающего понижения.

Так, уже к 1929 году реорганизация аппарата ЦК закончилась созданием в самом ЦК, как тогда говорили, "нелегального Кабинета Сталина" (впоследствии этот "Кабинет Сталина" получил в партийных документах легальное название – "Секретариат т. Сталина"). В официальном постановлении ЦК 1929 года о реоргани­зации ЦК и аппарата ЦК указывалось, что "необходи­мость реорганизации ЦК и аппарата местных парторга­низаций вызывается в первую очередь огромным усложнением задач партруководителей в условиях реконструк­тивного периода, особенно в области "подбора, рас­пределения и подготовки кадров"38 (38"Партийное строительство", 1930, № 2.). Этот реорга­низованный аппарат ЦК имел теперь следующие отделы – оргинструкторский отдел, распределительный отдел (отдел кадров), отдел культуры и пропаганды, отдел аги­тации и массовых кампаний. Во главе отделов были по­ставлены члены ЦК, преданные Сталину (Каганович, Бауман, Стецкий, Варейкис, Д. Булатов). Зато "Кабинет Сталина" состоял из молодых фанатиков, не членов ЦК. Людям этим никто в первое время не придавал никакого значения. Их привыкли рассматривать как технических сотрудников Сталина, как преданных своему делу служ­бистов безо всякой претензии на "большую политику". Они ведут протоколы на заседаниях ЦК, дают справки по самым различным вопросам, приносят чай и бутер­броды для заседающих, точат карандаши своему шефу. При всем этом, как это и подобает лакеям, хотя бы и партийным, они внешне подчеркнуто покорны, послушны и до приторности услужливы перед любым из членов ЦК:

– Изволите вызвать вашу машину, Николай Ивано­вич (Бухарин)?

– К вашим услугам, Алексей Иванович (Рыков)!

– Не прикажете ли бутерброд, Михаил Павлович (Томский)?

– Есть, товарищ Сталин (хозяину)!

Таковы были те, из которых Сталин составил свой "негласный кабинет". Вот их имена: Товстуха, Поскре­бышев, Смиттен, Ежов, Бауман, Поспелов, Мехлис, Маленков, Петере, Урицкий, Варга, Уманский. У каждого из них был и официальный титул. Товстуха значился в списке сотрудников ЦК как "помощник секретаря ЦК" (это была чисто техническая должность, вроде начальника канцелярии – институт помощников секретарей суще­ствовал и на местах). Поскребышев был помощником помощника, то есть Товстухи, по сектору учета и инфор­мации. После смерти Товстухи Поскребышева назначили помощником секретаря и начальником "Особого секто­ра", а Смиттена – помощника Поскребышева "по пар­тийной статистике" – на его место. Ежов заведовал сектором кадров, Поспелов – сектором пропаганды (помощник – Мехлис). Маленков был заместителем Поскребышева по "Особому сектору" и протокольным секретарем Политбюро. Когда Ежова перевели на заведо­вание отделом кадров Наркомзема (1929 г.), Маленков был назначен начальником "Сектора кадров".

Я уже указывал, что этот нелегальный "Кабинет Сталина" впоследствии получил официально-легальное наименование: "Секретариат т. Сталина" (не смешивать с "Секретариатом ЦК"!). Любой большой и малый во­прос внутренней и внешней политики, прежде чем обсу­ждаться на заседаниях руководящих органов ЦК, обраба­тывался и по существу предрешался в "Кабинете Стали­на", потом уже передавался в соответствующие офици­альные отделы ЦК, а с дополнительными заключениями самих отделов (эти заключения лишь официально вос­производили "предрешения" специалистов из "Кабинета Сталина") вопрос поступал на решение Секретариата, Оргбюро и Политбюро. Если на заседаниях этих органов возникали крупные разногласия, что, конечно, нередко случалось, то спорный вопрос передавался в существо­вавшие или периодически создаваемые "Комиссии Полит­бюро". Такие комиссии, состоявшие преимущественно из членов ЦК, работающих вне его аппарата, целиком зави­сели от аппарата ЦК (то есть от того же самого "Каби­нета Сталина") как в отношении данных для обоснова­ния того или иного проекта, так, главное, и в отношении его последующего проведения через высший партийный орган. Получался заколдованный круг, из которого выход находил только один Сталин, как генеральный секретарь ЦК: саботаж неугодного ему решения.

В основе всей организационной политики "Кабинета Сталина" лежал испытанный принцип, который Сталин провозгласил в качестве лозунга партии лишь через два года – "Кадры решают все!" Будущий биограф Сталина, которому будут доступны документы сталинского "Ка­бинета", с величайшим изумлением установит тот про­стейший факт, что не Политбюро, состоящее из старых большевиков, а технический кабинет, состоящий из моло­дых, внешне скромных, в партии и стране неизвестных, но способнейших исполнителей воли своего хозяина, направлял мировую и внутреннюю политику СССР. И это путем "подбора, распределения и подготовки кад­ров", так как "кадры решают всё".

"Кабинет" подбирал "кадры" партии, армии, госу­дарства. "Кабинет" был в первую очередь "лабораторией фильтрации кадров". Судьба и карьера члена партии любого ранга, от секретаря местного парткома (впослед­ствии до секретаря райкома партии включительно) и до наркома СССР, зависели от соответствующего "сектора" "Кабинета". Но, чтобы назначать новых, надо было убирать старых, по возможности без шума и скандалов. Об этом заботился "Особый сектор", руководимый Поскребышевым. Внешне он не был каким-либо "осо­бым" сектором. Его существование в аппарате ЦК, ранее под именем "секретного отдела", было само собою разу­меющимся фактом. Он хранил секретные документы пар­тии и правительства и был как бы простым партийным сейфом. Когда же был окончательно оформлен "Кабинет Сталина", секретный отдел ЦК просто исчез, с тем что­бы появиться в составе "Кабинета" уже под другим и еще более таинственным названием: "Особый сектор". Да и существовал он отныне, действительно, тайно. Только после окончательной победы Сталина – после XVII съезда партии – было сообщено о его существо­вании.

В чем же были его функции? В официальной партий­ной литературе вы будете тщетно искать ответа на этот вопрос. Неофициально же было о нем известно следую­щее. "Особый сектор" должен был быть органом надзора за верхушками партии, армии, правительства и, конечно, самого НКВД. Для этого у него была собственная аген­турная сеть и специальный подсектор "персональных дел" на всех вельмож без различия ранга. Сталин, сидя у себя в кабинете или находясь где-нибудь на отдыхе, имел постоянный контакт с закулисной жизнью партий­ных и государственных верхов Москвы. Даже простая личная переписка людей из высших слоев подвергалась бдительной цензуре сетью "Особого сектора" – исключе­ние не делалось и для собственных единомышленников, – точь-в-точь, как это делал и "черный кабинет" царской охранки или Меттерниха. Таким образом, Сталин знал, чем дышит его враг и друг в собственном окружении. По мере накопления "минус пунктов" в личном деле вельможи – его судьба уже предрешалась в "Особом секторе". Предрешалась, но не решалась. Для официаль­ного решения существовали и официальные органы ЦК, в зависимости от ранга очередной жертвы: если он был членом ЦК, его судьба решалась в Секретариате и редко в Оргбюро, если же он был высоким чиновником, но не членом ЦК, то его просто снимал соответствующий отдел ЦК. Если же Сталин видел, что дело не обойдется без скандала, то он часть материалов, дискредитирующих того или иного высокого члена партии или даже члена ЦК, передавал официальному партийному суду – ЦКК (позже КПК). Там тоже сидели свои "несменяемые судьи" – Шкирятов, Ярославский, Сольц, Янсон, Орджоникидзе.

Так "Особый сектор" освобождал места, которые немедленно заполнял "Сектор кадров" сначала Ежова, а потом Маленкова. Удивительно ли после всего этого, что наркомы дрожали перед Товстухой и Поскребышевым, а члены ЦК ползали перед Ежовым и Маленковым. И эти лица числились в списке аппарата ЦК лишь "технически­ми сотрудниками" ЦК! "Техника в период реконструкции решает всё", – сказал Сталин по другому поводу. Его собственная "техника" над ЦК в руках Поскребышевых и Маленковых в Москве предрешила и судьбу партии. Не выбранные партией, а назначенные "Сектором кадров" секретари обкомов, крайкомов и ЦК национальных ком­партий на местах, железная воля к единоличной власти самого главного "конструктора" всего этого заговора, – такова была обстановка в партии, когда Сталин двинулся в "последний и решительный бой" за "ленинское на­следство".

Что могли ему противопоставить Бухарин и его группа? Очень немногое: академические меморандумы на имя ЦК и платонические заклинания в своей правоте на его заседаниях.

С точки зрения "интересов страны и интересов самой партии", бухаринцы апеллировали и к разуму, и к чувству партии.

В интересах захвата всей власти и установления лич­ной диктатуры и над партией, и над страной Сталин апеллировал к сокровенным чувствам партийных карьери­стов и организованной силе партийного аппарата.

Знающий свое дело, Сталин не спешил с выводами. Он давал оппозиционерам возможность высказаться на закрытых заседаниях ЦК; более того – он сознательно провоцировал их на выступления. Порою он искусственно создавал у своих противников впечатление собственного бессилия... Или иногда совершенно уходил в тень, за кулисы, оставляя за собой возможность для отступления в случае надобности. Но тем настойчивее, тем целеустрем­леннее действовал аппарат. "Дело не в Сталине, а в том дьявольском аппарате, в руках которого он находится", сказал в разгаре борьбы сам Угланов. Такое впечатление о себе у своих врагов мог создавать только Сталин. Уже во время борьбы против Троцкого в союзе с Зиновьевым и Каменевым, а потом в борьбе против Зиновьева и Каменева в союзе с Бухариным и Рыковым, у Сталина была не только эластичная тактика, но и во всех деталях разработанная стратегия – ликвидация всей "ленинской гвардии" старых большевиков, чтобы создать собственную партию – партию Сталина. Две ступени, два важнейших и решающих препятствия к этой конечной цели были относительно легко преодолены, причем преодолены, главным образом, не столько при помощи своего авторитета, сколько авторитета в партии Бухари­на, Рыкова и Томского.

Сам Сталин внес в эту судьбоносную борьбу свой организационно-комбинаторский гений и изумительное чутье величайшего из сыщиков в политике. Его горе-союз­ники по борьбе с Троцким и Зиновьевым были лишены и того морально-этического преимущества в политиче­ской борьбе, которым владел Сталин: абсолютной свобо­ды от всякой морали, от всякого морального чувства. Когда на глазах у этих же союзников Сталин пользовался в борьбе с "левой оппозицией" (Троцкого) и "новой оппо­зицией" (Зиновьева) методами самой очевидной фальси­фикации и сознательной провокации, бухаринцы лишь восхищались высоким классом изобретательности Стали­на. Он прибегал при молчаливом согласии бухаринцев к самым виртуозным номерам политической дрейфусиады в отношении организатора октябрьского переворота – Троцкого и троцкистов в таком масштабе и формах, которых Ленин не применял даже в отношении своих политических врагов. И это сходило ему с рук без звука протеста со стороны бухаринцев. Сталин – "этот дрян­ной человек с желтыми глазами", – по запоздалому свидетельству Крестинского, – настолько загипнотизи­ровал своих союзников, что те просмотрели ту внутрен­нюю революцию в партии, которую провел Сталин и против них. Я говорю об аппарате партии. То, что дела­лось в Центральном Комитете партии, мы видели. Еще лучше, еще основательнее Сталин поработал над созданием собственного аппарата на местах – в областях, краях, национальных республиках. Начиная с 1928 года на местах уже не было ни одного законно избранного се­кретаря партийной организации, как того требовали "устав" партии и пресловутая "внутрипартийная демокра­тия". Старые выборные секретари под тем или иным предлогом освобождались от партийной работы. Иногда их назначали, как я уже говорил относительно Москвы, на высокие административные, дипломатические, а глав­ным образом на хозяйственные должности, лишь бы избавиться от них в партийном аппарате. На место сня­тых "Сектор кадров" через легальный орган ЦК – орг-инструкторский отдел – направлял чистокровных ста­линцев. Когда привыкшие к шуму о внутрипартийной демократии и к еще номинально действующему уставу партии местные партийные организации начали отказы­ваться принимать "рекомендуемых" Москвой секретарей, то ЦК ввел практику (вопреки тому же уставу) назначения местных секретарей сверху. Для проведения их без скан­дала через местные пленумы партийных комитетов ЦК теперь вместе с назначенными секретарями посылал на место и одного из инструкторов ЦК. Инструктора докла­дывали пленумам, что это есть "воля ленинского ЦК".

Трудно было спорить с такой могучей "волей". Если же где-либо высказывали недовольство по поводу этой новой практики или против навязывания данной органи­зации совершенно неизвестного ей человека в качестве руководителя, то сеть "Особого сектора" быстро созда­вала дело об "антипартийной группе" в такой-то органи­зации, которое обычно кончалось тем, что охотников пошуметь быстро исключали из партии решением другого подсобного органа Сталина – партколлегии ЦКК.

В отношении подбора и назначения местных секрета­рей Сталин как бы руководствовался мудрым рецептом Макиавелли – не назначать наместниками людей мест­ных. Склонные к "сепаратизму", они легко могут изме­нить "государю". Нельзя им давать, кроме того, и заси­живаться на одном и том же месте, надо их часто пере­тасовывать. Организационная практика Сталина на местах придерживалась этих принципов весьма строго. К концу 1928 года завершился и этот процесс пере­стройки низового аппарата партии по сталинскому образ­цу. Отныне основные кадры секретарей обкомов, край­комов и ЦК национальных компартий состояли из людей, пропущенных через "Особый сектор" и назначенных "Сектором кадров" "Кабинета Сталина". В самих мест­ных аппаратах, начиная с обкома, также был введен инс­титут "особых секторов", которыми заведовали исклю­чительно лица, присланные из Москвы "Особым секто­ром" и "Сектором кадров". Формально заведующий "спецсектором" подчинялся секретарю обкома (крайкома, ЦК местной партии), но фактически он был подотчетен только "Кабинету Сталина". В распоряжении этого мест­ного "Особого сектора" находилась особая сеть "парт-информаторов" вне парткома и весьма квалифицирован­ный штат работников в самом аппарате партийного ко­митета (от 3 до 10 чел.) – сам заведующий, один или два инструктора, шифровальщик, протоколист, особая машинистка и т. д. Никаких прав "спецсектор" не имел, не имеет и сейчас. Вся его задача – в организации прав­дивой и исчерпывающей информации для "Особого секто­ра" в ЦК. Заведующий "сектором" постоянно участвует во всех заседаниях бюро и секретариата обкома (крайко­ма, ЦК) как протоколист, имея при себе "особую маши­нистку", являющуюся одновременно и стенографистской. Директивная связь ЦК с обкомами проходит через этот "спецсектор" – шифрованные телеграммы, секретные директивы ЦК поступают в "спецсектор", и он доводит их до сведения секретаря в расшифрованном виде. Сам секретарь обкома передает Москве свои секретные докла­ды, ответы, решения через этот же сектор. Кроме обыч­ных почтовых связей и правительственных проводов, в распоряжении "спецсектора" находится и отдельная "фельдъегерская служба" по линии НКВД (МВД), – то есть своеобразные внутренние "дипломатические курье­ры", которые доставляют в Москву и из Москвы на места наиболее важные партийные и правительственные доку­менты. Эти курьеры более неприкосновенные лица, чем даже какой-либо министр советского правительства. Они снабжены личными мандатами за подписями министра госбезопасности, гарантирующими им не только личную неприкосновенность, но и экстраординарные права на любые услуги со стороны партийных и советских властей при исполнении ими служебных обязанностей. Такова была техника организации партийного аппарата "Кабине­та Сталина" накануне открытого выступления так на­зываемой правой оппозиции в начале 1929 года.

Я уже говорил, что с середины 1928 года споры меж­ду Сталиным и будущими правыми носили характер ско­рее теоретический, нежели практический.

Подробности о разногласиях Бухарина со Сталиным по важнейшим вопросам большой практической политики в Политбюро, даже в кругах членов ЦК, знали очень не­многие (зато члены "Кабинета Сталина" в лице Ежова, Маленкова, Поскребышева, Поспелова и др. о них не только знали, но и принимали в них ближайшее участие на стороне Сталина).

Сам Бухарин, по настоянию Рыкова, воздерживался выносить спор на пленум ЦК. Томский, наоборот, был сторонником решительной развязки или, во всяком слу­чае, коллективной отставки всей "тройки", чтобы этим продемонстрировать свое несогласие со сталинским кур­сом. Но цель Сталина была другая – подготовить пар­тийный аппарат и партийный актив к уничтожению его противников в открытых боях, представив их как новую, на этот раз "правую оппозицию". Кличка "оппозиция" постоянно была в истории ВКП(б) той вечной искомой мишенью, против которой всегда можно было мобилизо­вать и неразборчивую партийную массу, и вполне разби­рающихся партийных карьеристов. Сталин вел дело к этому, но вел по-своему, по-сталински, то есть мастерски в смысле конспирации и виртуозно в смысле провокации. О конспирации уже говорилось, что же касается прово­кации, то тут мне запомнился один очень яркий эпизод, рассказанный "Генералом", который я и хочу сейчас из­ложить.

XVI. СТАЛИН ВСТРЕЧАЕТ НОВЫЙ ГОД

В то время, когда Томский поднимал бокал за здра­вие рабочего класса, Бухарин читал сентиментальные стихи советским "гранд-дамам", а полупьяные участники новогоднего бала поздравляли друг друга с "Новым го­дом, с новым счастьем", – на другом конце Москвы, на такой же, как у Томского, даче, тихо, сухо и деловито встречала Новый год и ковала новое счастье группа се­рых, безвестных, но энергичных молодых людей. Ни музыки, ни елки, ни даже тостов. Лишь монотонная про­поведь "отца", апостола, самого старшего из присутству­ющих, быстро воспринимаемая его вернейшими адепта­ми. Изредка сухие и деловые вопросы, на которые сейчас же следуют столь же сухие и деловые ответы. Уединен­ность места сборища, таинственность обстановки, озабо­ченно-деловые лица присутствующих и гнетущая тишина в большой длинной комнате составляли резкий контраст шумно-веселому балу в Болшеве.

Это собрались на даче у Кагановича члены "Кабинета Сталина", в числе которых был и наш "Генерал". Встре­чей руководил Каганович. Докладывал сам "отец". До­кладчик нарисовал предварительно "ужасающую" карти­ну готовящегося "истребления" аппарата партии со сто­роны "заговорщиков" против партии – Бухарина, Рыко­ва, Томского, Угланова... Сталин доказывал присутству­ющим, что первой жертвой этого "истребления", по за­мыслу "заговорщиков", "должны быть вот мы с вами, весь партийный аппарат сверху донизу". Более того -"заговорщики" хотят уничтожить и военные кадры пар­тии, заменив их троцкистами и бывшими специалистами из царской армии. И объективно, и субъективно програм­ма правых "заговорщиков" направлена на реставрацию капитализма в стране. Именно потому, что без уничтоже­ния партийного аппарата невозможна подобная реставра­ция, первый удар направлен против нас. Но "заговорщи­ки" достаточно умные люди, чтобы понять, что нормаль­ными методами свободной партийной дискуссии, хотя бы на пленумах ЦК или на съезде партии, им не одолеть уже сложившийся "ленинский аппарат" партии. Поэтому "заговорщики" прибегают к явно провокационным трю­кам и приемам. Даже больше – они стали на путь вымо­гательства и шантажа отдельных членов ЦК и руководи­телей Красной армии. Пользуясь теми или иными недо­статками или ошибками в прошлом у ряда наших руко­водящих товарищей, бухаринцы готовят удар и по ним. Это им тем более легко делать, – многозначительно до­бавил Сталин, – что странным образом копии всех лич­ных дел наших кадров из "Особого сектора" очутились в руках Бухарина. Когда заведующий персональным уче­том Смиттен начал оправдываться, заявляя, что эти до­кументы никак не могли попасть к Бухарину, Сталин во­прошающе посмотрел на Поскребышева.

– К сожалению, Иосиф Виссарионович прав, – с апломбом ответил Поскребышев.

– Но как быть, как исправить эту ошибку нашего аппарата и одновременно обезвредить бухаринцев? – спросил Сталин. И сам же ответил:

– Вот мы с Лазарем Моисеевичем и Вячеславом Михайловичем договорились о следующем: пока бухарин­цы еще не успели реализовать украденные документы, мы должны предупредить наших людей, наших членов ЦК и руководителей армии о той провокации, которую готовят против них бухаринцы. Для этого есть только один путь – сотрудники аппарата ЦК, допущенные к работе в "Особом секторе", должны немедленно выехать на места и ознакомить этих товарищей с выписками из их личных дел, которыми против них хотят воспользо­ваться бухаринцы.

Сталин закончил свое изложение одним строжайшим предупреждением – "выписки эти предъявляются со­ответствующим товарищам не как выписки из их личных дел, а как перехваченный ЦК материал бухаринцев". После ознакомления товарищей с выписками командиро­ванные должны взять у каждого из них письменное объяс­нение по двум вопросам:

1. Что может сказать этот товарищ в свое оправдание по существу обвинения, которое выдвигают против него бухаринцы?

2. Если он опровергает этот компрометирующий его материал, то чем он объясняет поведение группы Бухарина?

Роли были распределены. Новогодняя встреча кончи­лась. Прямо с этой встречи "Генерал" приехал к Томско­му и изложил весь план Сталина Бухарину и Томскому в присутствии Сорокина.

Какова была реакция у Бухарина и Томского на план Сталина, Сорокин не рассказывал, но я живо помню реак­цию кружка Зинаиды Николаевны, когда мы через два или три дня после Нового года обсуждали этот план на ее квартире. Мы собрались довольно поздно вечером, но так как инициатор данной встречи "Генерал" все еще отсутствовал, делились пока впечатлениями от встречи Нового года. Разговор как-то не клеился, тем более, что Сорокин был почти безучастен, хотя Зинаида Николаевна старалась вывести его из "равновесия", что ей явно не удавалось. Только "Нарком" на этот раз был очень ожив­лен и без умолку хвалился своими, по всей вероятности, мнимыми успехами на охоте под Новый год, так что Со­рокин при каждом его новом удачном выстреле недовер­чиво покачивал головой или строил насмешливую гри­масу. Когда же "Нарком", уничтожив сонмы уток, куро­паток, зайцев и пару лисиц, начал целиться в волка, Соро­кин резко оборвал "выстрел":

– Давайте оставим холостые выстрелы. Лучше рас­скажи, почему у тебя не хватило пороху на московском активе, когда надо было стрелять в Кагановича?

– Но я никогда не охотился сразу за двумя зайцами, как ты на активе в ИКП, – рассердился "Нарком".

– Заяц за зайцем не охотится, – ответил Сорокин.

– Перестаньте говорить глупости, – вмешалась Зинаида Николаевна.

Очень кстати раздался звонок. Явился, наконец, "Ге­нерал".

– Я совершенно уверен, что Зинаида Николаевна, а вместе с нею и вы будете снисходительны ко мне за опоздание, если я поведу свой рассказ с конца, – начал "Генерал". Он сообщил, что был на инструктивном сове­щании в ЦК и что на рассвете на специальном юнкерсе летит на Кавказ для обработки руководителей края. "Ге­нерал" изложил "план Сталина" и рассказал, кто куда направляется из аппарата ЦК для его проведения в жизнь.

– Чудовищное дело Бейлиса против всей ленинской гвардии, – вот сущность плана, – заключил свое со­общение "Генерал".

– Почему же ты едешь тогда? – недоумевающе спросила Зинаида Николаевна.

– Разве тебя не информировал Сорокин?

– Он просто рассказал, что Бухарин не верит в успех подобной провокации, Рыков с этим согласен, Томский, как всегда, бросается в другую крайность, а о твоей по­ ездке и речи не было.

– Поеду ли я и куда, я, собственно, узнал только вчера.

– Но знают ли об этом "наши"?

– Разумеется.

– Ну, и?

– Ну что об этом толковать, Зинаида? "Отцвели цветы, облетели листы", и не революционеры мы боль­ше, – ответил "Генерал" и, тяжело вздохнув, добавил:

– Только один Томский остался верным и револю­ции, и самому себе, а остальные, извините за выражение, просто бабы!

– Я думаю, что Николай Иванович прав, когда ду­мает, что члены ЦК партии настолько умны, чтобы не поверить дешевой провокации, – вмешался в беседу Рез­ников.

– Да, это слишком птицы стреляные, чтобы их могли ловить на тухлой мякине Сталина, – вставил свое слово охотник-"Нарком".

– В том-то и дело, что тут вовсе не "тухлая мяки­на", а действительно серьезные обвинения, дискредити­рующие членов партии, но преподносимые им от нашего имени.

– Я этому не верю, – упорствует "Нарком". Сдерживая внутреннее возмущение, "Генерал" неторопливо вынимает из портфеля напечатанные на официальном бланке ЦК выписки "из материалов правой оппозиции" и начинает читать:

– Белов, командующий Северо-Кавказским военным округом, был левым эсером, переписывается с сосланны­ми троцкистами, поочередно живет с женами работников своего штаба...

– Андрей Андреев, секретарь крайкома партии, до революции был активистом в меньшевистском проф­союзе, во время войны – "оборонцем". После революции растратил крупные суммы денег ЦК Союза железнодо­рожников, но от суда увильнул. Хронический пьяница...

– Филипп Махарадзе – председатель правительства Грузии, втайне вместе с национал-уклонистами и грузин­скими меньшевиками в эмиграции готовит выход Грузии из СССР...

– Мирзоян – секретарь ЦК партии Азербайджана, был на секретной службе Англии на Кавказе, крестил детей в армянской церкви...

– Фабрициус – командующий особой кавказской Красной армией, бонапартист и морфинист...

Список был довольно длинный, со многими пикант­ными подробностями, которые присутствующие слушали с возрастающим недоумением. Под каждым именем по­литическое обвинение чередовалось с обвинением "быто­вым" – пьяница, развратник, растратчик, морфинист. В те годы такие обвинения выглядели так же грозно, как и политические. Закончив список, "Генерал" вопроситель­но посмотрел на "Наркома", но последний меланхолично заметил:

– Знаете, судя по тому, что мне лично известно о некоторых из перечисленных товарищей, я утверждаю, что сведения о них отвечают действительности.

– Но не забывай, что они собраны не нами, а аппа­ратом ЦК, а преподносятся этим товарищам от нашего имени, это ведь и подлость, и шантаж одновременно, – старается "Генерал" вдолбить эту истину в голову "Нар­кома".

Но "Нарком" продолжает твердить свое:

– Однако факты от этого не перестают быть фак­тами.

Резников одобрительно поддакивает, Сорокин и Зи­наида недоумевающе переглядываются, "Генерал" от воз­мущения теряет дар слова.

Политическая дискуссия перешла в простую ругань, что, в свою очередь, вывело из терпения даже стоическо­го "Наркома". Казалось, что острая перебранка между "Генералом" и "Наркомом", в которой стороны не щади­ли и лично друг друга, грозит всеобщим скандалом. Не­двусмысленный намек "Генерала" на политическую чест­ность "Наркома" вызвал контробвинение обиженного: – Рассказывая нам здесь о заговоре аппарата ЦК и сам участвуя в его проведении в жизнь, "Генерал" ведет двойную игру: Сталину он служит делом, а нам – для алиби.

Это уже вызвало взрыв. Разъяренный "Генерал", схватив со стола графин, со всей силой размахнулся им по "Наркому", но тот вовремя увильнул и графин раз­мозжил голову главному виновнику: с шифоньерки поле­тел на пол разбитый вдребезги мраморный бюст Ленина. Раздосадованный неудачей "Генерал" одним прыжком очутился перед "Наркомом" на другом конце стола, со­бираясь схватиться с ним врукопашную, но Сорокин всем своим грузным телом закрыл "Наркома".

– К нему ты можешь подступить только через мой труп! – сказал Сорокин. "Генерал" имел основание ве­рить ему и заметно охладел. Зинаида вывела "Наркома". Сорокин стал стыдить "Генерала". Резников потребовал щадить и так уже слабые нервы Зинаиды. "Генерал" за­молчал, но это было молчание глубоко оскорбленного человека. Сорокин догадывался, что буря впереди.

Надо было скорее начать переговоры о "перемирии". За них и взялись Зинаида и Сорокин. Об извинении "Гене­рала" первым перед "Наркомом" не могло быть и речи. Но формально извиниться первым должен был именно он, как зачинщик взрыва. Поэтому "Нарком", охотно соглашаясь на мир, требовал соблюдения справедливости: первым руку должен подать "Генерал". Изобретательная в этих случаях Зинаида нашла компромисс – одновремен­но повели за руку навстречу друг другу: Зинаида – "Нар­кома", а Сорокин – "Генерала". Перемирие состоялось. Остальное доделала водка – она цементировала мир на русский лад: взаимные душеизлияния и сердечные тосты чередовались до раннего утра.

К шести часам "Генерал" уехал на аэродром...

XVII. БУХАРИН ПЕРЕХОДИТ В НАСТУПЛЕНИЕ

Я уже писал, что к началу 1928 года соотношение сил бухаринцев и сталинцев в Политбюро было одинако­во. В этих условиях ни о какой оппозиции внутри Полит­бюро или Оргбюро говорить не приходилось. Были две по силе одинаковых, а по своим воззрениям на текущую политику партии диаметрально противоположных груп­пы. Сталину такое положение в верховных органах пар­тии было далеко не выгодным. Обозначающаяся борь­ба в этих органах была борьбой сторон, а не оппозиции и законного большинства. Сталину нужна была любой це­ной, при помощи любых методов, именно "оппозиция", а не стороны. К этому он и вел дело, причем не только по линии своего негласного кабинета внутри ЦК, не толь­ко по линии "идеологической обработки", не только по линии "секретарского отбора" в низах, не только" по ли­нии замены Политбюро и Оргбюро Секретариатом ЦК, которым он владел твердо, но, – выражаясь его собствен­ной терминологией, – "вел по всему фронту". Пока этот фронт проходил по вышеуказанным границам, у Сталина еще не было никакой внутренней уверенности, что он выиграет последнее сражение на путях к единовластию. Надо было найти какие-то новые резервы, достаточно мощные, чтобы произвести на врага впечатление. Эти резервы, давно намеченные, подобранные и подготовлен­ные (на худой конец!) были налицо – Президиум ЦКК и Президиум Коминтерна.

Ни по уставу партии, ни по твердо установившейся традиции они не были судьями над Политбюро и Орг­бюро ЦК. Наоборот, еще со времени Ленина Политбюро (опять-таки не по уставу, а по неписаному закону боль­шевизма) было и высшим судом, и верховным законода­телем для всех. Правда, на бумаге ВКП(б) скромно назы­вала себя "секцией Коминтерна", а ЦКК – блюстите­лем "единства партии". Но это было лишь на бумаге. Теперь Сталин решил ввести названные резервы в бой, и это решение оказалось самым действенным и самым умным из всех его организационных комбинаций в борьбе с правыми. Резервом первой очереди для Сталина был, конечно, его собственный домашний резерв – Прези­диум ЦКК. В уставе партии, принятом на XIV съезде (1925 г.), говорилось39 (39ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК, ч. II. Москва, Партиздат, 1933, стр. 223.):

"Основной задачей, возложенной на ЦКК, является охранение партийного единства и укрепление рядов пар­тии, для чего на ЦКК возлагается:

1. Содействие Центральному Комитету ВКП(б) в деле укрепления пролетарского состава партии...

2. Борьба с нарушением членами партии програм­мы, устава ВКП(б) и решений съездов.

3. Решительная борьба со всякого рода антипартий­ными группами и с проявлением фракционности внутри партии, а также предупреждение и содействие изжива­нию склок...

4. Борьба с некоммунистическими проступками: хо­зяйственным обрастанием, моральной распущенностью и т. д.

5. Борьба с бюрократическими извращениями пар­тийного аппарата и привлечение к ответственности лиц, препятствующих проведению в жизнь принципа внутри­ партийной демократии в практике партийных органов".

Главные пункты устава – 1, 3, 5 – прямо и не­посредственно относились к практике Сталина и его не­гласного кабинета внутри ЦК, но Сталин как раз по этим пунктам и ввел в партийный бой свой первый резерв – ЦКК. Правда, сначала он использовал не весь состав ЦКК (так как из 195 ее членов, избранных на XV съезде, не менее половины составляли люди Бухарина, Рыкова и Томского) и даже не весь состав Президиума ЦКК (21 человек), в котором также сидели бухаринцы. Сталин использовал лишь отборную ее головку – руководителей ЦКК. Поступая так, Сталин не нарушал и формально устава партии. Напомним, что в уставе говорилось: Пре­зидиум ЦКК делегирует в Политбюро трех членов и трех кандидатов, а в Оргбюро пять членов и пять канди­датов из состава Президиума для участия на заседаниях этих высших органов с правом совещательного голоса. Впоследствии, на XV съезде, предусмотрительный Ста­лин внес весьма незаметные, но важные изменения в этот пункт устава партии. Именно: Президиум ЦКК деле­гирует в Политбюро не трех, а четырех своих членов и четырех кандидатов с более широкими правами. Карди­нальное значение новых изменений состояло в том, что, расширяя состав делегации Президиума ЦКК в Полит­бюро и отменяя старый пункт устава на этот счет, сталинцы сознательно не оговорили (как это было в старом уставе), что делегация Президиума ЦКК поль­зуется "правом совещательного голоса". Это было первое изменение. Второе изменение, внешне так же мало за­метное, а по существу столь же важное, заключалось в следующем: в старом уставе Президиум ЦКК был единственным высшим руководящим органом ЦКК меж­ду ее пленумами. Как таковой, он руководил и Секре­тариатом и Партколлегией ЦКК. Партколлегия (5 членов и 2 кандидата), собственно, и представляла собой выс­ший партийный суд, но зависимый и подчиненный Пре­зидиуму ЦКК, в составе которого, как указывалось, почти наполовину сидели бухаринцы. Теперь Сталин сделал Партколлегию независимой от Президиума ЦКК, а ее решения безапелляционными.

Решающее значение этих изменений для Сталина и сказалось потом в его борьбе с Бухариным. Для полноты картины добавлю, что в устав был включен и совершенно новый пункт40 (40ВКП(б) в резолюциях..., ч. II, стр. 451.): "Члены партии, отказывающиеся правди­во отвечать на вопросы контрольных комиссий, подле­жат немедленному исключению из партии".

Во главе Президиума ЦКК стоял Серго Орджони­кидзе. Во главе высшего и теперь "независимого" суда партии стояли – Ем. Ярославский, Шкирятов, Сольц, Землячка, Янсон. Постоянной делегацией Президиума ЦКК в Политбюро были те же лица – Орджоникидзе, Ярославский, Шкирятов и Сольц. Теперь, когда после июльского и ноябрьского пленумов ЦК (1928 г.) и боев внутри Политбюро Сталин убедился, что в Политбюро действительно нет "оппозиции", а есть борющиеся между собою равные силы, он и ввел в бой свой первый резерв. Мотивируя тем, что в Политбюро нет твердого боль­шинства по важнейшим вопросам текущей политики, Сталин предложил проводить совместные заседания По­литбюро и явно сталинского Президиума ЦКК.

Какие же меры предпринимала группа Бухарина про­тив столь открытого "организационного окружения" (вы­ражение Бухарина) ее Сталиным? Если не говорить о зло­получной беседе Бухарина с Каменевым, то, кажется, что никаких. И это несмотря на наличие равного положения в Политбюро, на сочувствие и поддержку (одних – от­крыто, других – предположительно) солидных групп в ЦК и ЦКК, всего аппарата ВЦСПС и ЦК союзов, не­смотря на известные позиции в Красной армии, активность и поддержку ведущих групп партийных теоретиков и про­пагандистов, несмотря, наконец, на сочувствие и возмож­ную поддержку основного населения страны – крестьян­ства. Все объективные факторы говорили за Бухарина. Но, увы, недоставало все-таки одного фактора, который Ленин называл "субъективным фактором": организации жертвенных революционеров. Бухарин был для этого слиш­ком теоретиком, Рыков – педантом, а Томский – одним воином в поле. Руководители правой оппозиции до смерти боялись нарушения легальности партийных рамок, которые так нещадно прямо на их же глазах ломал Сталин. Они боялись обвинения во фракционности, тогда как в их же присутствии Сталин создал собственную фракцию – "партию в партии". Руководители правой оппозиции боялись апелляции через голову Сталина и его аппарата к партийной массе, а Сталин в беспрерывных письмах и инструкциях не только апеллировал через головы По­литбюро и Оргбюро к партийной массе, но и без ма­лейшего стеснения громил и разносил ее местных выбор­ных руководителей, чтобы заменять их назначенными из Москвы.

У Сталина не было объективных факторов Буха­рина, но зато у него был тот самый ленинский "субъ­ективный фактор" – динамичная организация вышко­ленных дельцов, способных на авантюру, неразборчивых в приемах, жадных до власти. Их сила заключалась в том, что в интересах борьбы за власть они были готовы на большее, чем Бухарин и Троцкий вместе взятые: на то, чтобы осквернить мавзолей Ленина, а Маркса с Эн­гельсом предать вечной анафеме, если только от этого зависит их победа. Кто этого не понимает, тот знает сталинцев только по книжкам.

Такова была обстановка внутри партии, когда на­ступила первая развязка. Она и началась со знаменитого заявления Бухарина от 30 января 1929 года.

К сожалению, этот важнейший программный доку­мент правой оппозиции никогда не был опубликован в СССР. За границу, насколько мне известно, он тоже не попал. Чтение этого документа было запрещено Стали­ным даже для членов ВКП(б). Только руководящий пар­тийный актив, у которого, по логике сталинцев, уже выработался достаточный просталинский иммунитет про­тив "антипартийных ересей", мог познакомиться с ним в приложении "материалов" к стенографическому отчету апрельского объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) (16-23.04.1929 г.). Более того. Даже решение этого пле­нума о группе Бухарина держалось в тайне до 1933 года. Только в 1933 году было опубликовано как решение объ­единенного заседания Политбюро и Президиума ЦКК, так и решение указанного пленума по делу о правых, конечно, опять-таки без заявления Бухарина от 30 января и "платформы трех" от 9 февраля 1929 года. Насколько и эти документы неполны и явно "подчищены" задним числом, показывают пропуски всех более или менее яр­ких цитат из заявления Бухарина. Но и в таком виде эти документы помогают воспроизвести заявление Бухарина. Основная цель заявления Бухарина от 30 января – личность Сталина, а из руководящих органов ЦК – лишь Секретариат ЦК. Предусмотрительно отгораживая от критики Политбюро, Оргбюро и пленум ЦК, Бухарин открыто и со ссылками на данные текущей практики аппарата ЦК обвинял Сталина по существу в заговоре против линии партии.

Обвинения Бухарина сводились, главным образом, к следующим пунктам:

1. В основе крестьянской политики Сталина лежит провозглашенный им на июльском пленуме ЦК лозунг "дани, то есть военно-феодальной эксплуатации крестьян­ства". Цель Сталина: базируясь на методическом, госу­дарством легализованном грабеже основного класса стра­ны – крестьянства, – держать курс на индустриали­зацию. К этой цели Сталин стремится двумя способами:
один способ – насильственная коллективизация, другой – "налоговое переобложение".

2. Вопреки неоднократным решениям партии о сти­мулировании развития крестьянского хозяйства и под­нятии его урожайности мерами поощрения, Сталин при­бегает к совершенно противоположным мерам: к прак­тике введения нового "военного коммунизма" в деревне путем применения чрезвычайных административных ре­прессий по хлебозаготовкам (огульная конфискация кре­стьянского хлеба при отказе в то же время производить для деревни товары широкого потребления, как это тре­бовали предыдущие решения партии).

3. Во всей политике страны вообще, в крестьянской же политике в особенности, "съезды, конференции, пле­нумы, Политбюро партии решают одно, а сталинский аппарат проводит другое".

4. Во внутрипартийной политике вообще, в органи­зационной политике партии в особенности, "съезды, конференции, пленумы ЦК и устав партии устанавли­вают одни нормы, а сталинский аппарат придерживается своих собственных норм". Все это привело к тому, что "внутрипартийная демократия стала фикцией, а назначенчество сверху партийных секретарей – законом". По­ этому "в партии нет выборных секретарей, а есть на­значаемые и сменяемые сталинским аппаратом партий­ные чиновники". Цель такого отбора секретарей – созда­ние сталинской фракции отборных чиновников, чтобы взорвать ленинскую партию изнутри ("партия в партии", или, по выражению Бухарина, "секретарский отбор").

5. Тот же самый процесс бюрократизации партии перенесен сталинцами и в сферу государственного аппа­рата. Роль Советов сведена к роли придаточного меха­низма партийного аппарата. Причем бюрократизация государственного аппарата ведется по одному плану с бюрократизацией партии. Все это "бюрократическое пе­рерождение" пролетарского государства и ленинской партии идет не стихийно, а организованно, по методи­чески разработанному плану "Кабинета Сталина".

6. Там, где Сталину и сталинцам не удается охва­тить и парализовать государственный, партийный или профсоюзный аппарат бюрократическими клещами своей фракции, Сталин и его помощники прибегают к плано­мерному и рассчитанному методу "организационного ок­ружения" к назначению туда "политкомиссаров" (ВЦСПС – Каганович, Совнарком – Орджоникидзе, "Правда" – Савельев и Мануильский и т. д.). Причем это делается не по решению партии (пленум ЦК, Полит­бюро, Оргбюро), а по решению собственного "Кабинета Сталина" с формальным оформлением на заседаниях Секретариата ЦК.

7. Ту же организационную политику бюрократизациии отбора чиновников сталинцы ведут и по линии Комин­терна. В основе отбора работников и руководителей последнего лежат не ленинские принципы выдвижения профессиональных революционеров, а сталинский план отбора наемных чиновников. Преданные партийные кад­ры Коминтерна изгоняются из братских партий, если они проявляют самостоятельность в суждениях и неза­висимость в работе. Не убеждение, не воспитание, а поли­тика диктата – вот стиль работы Сталина в Комин­терне. Если иностранные коммунисты осмеливаются кри­тиковать персональные приказы сталинского аппарата, то они тут же объявляются "оппозиционерами" или "при­миренцами", "социал-демократами" или "перерожден­цами" и изгоняются из партии не через их собственные партии, а через Коминтерн в Москве (Тальгеймер, Брандлер) или, если их исключения связаны с крупными не­приятностями лично для Сталина, то их просто отзы­вают из их страны в Москву как "примиренцев" (Эверт, Герхардт).

8. Если все это делается методами "нормальными для сталинского аппарата", то другой путь, на который стал отныне Сталин, не может быть терпим ни в одной партии политических единомышленников: этот путь -путь чудовищной провокации, фальсификации, вымога­тельства, шантажа одних руководителей и членов ЦК против других, а всех вместе – против организационных принципов и идейных основ ленинизма. За спиной пар­тии и ее высших органов Сталин ведет политику ликви­дации ленинской партии. Этот "сталинский режим в на­шей партии более невыносим".

Единственная возможность оздоровить партию и восстановить ленинскую политику – это немедленно уб­рать Сталина со всем его "кабинетом" в полном согласии с завещанием Ленина.

Таково было в главных чертах содержание заявления Бухарина от 30 января 1929 года. Что это так, читатель может убедиться и из сличения моего изложения этого заявления с документами Сталина о Бухарине41 (41ВКП(Б) в резолюциях..., ч. II, 1924-1932, стр. 514-530.).

Заявление Бухарина было адресовано очередному пле­нуму ЦК. Последний пленум был в ноябре, очередной пленум был назначен на конец января. Но Сталин вне­запно отменил пленум, а заявление Бухарина передал на рассмотрение объединенного заседания Политбюро и де­легации Президиума ЦКК. Расчет был очень простой: после предоставления членам делегации Президиума ЦКК (четыре человека – все сталинцы: Орджоникидзе, Яро­славский, Шкирятов и Сольц) права решающего голоса, соотношение сил в Политбюро резко изменилось в пользу Сталина – 7 против 3, если даже Калинин, Куйбышев и Рудзутак окажутся по-прежнему "примиренцами". И этот расчет себя оправдал: на заседании 9 февраля се­мерка организованно выступила против Бухарина, а из трех "примиренцев" уже ранее подготовленный Куйбы­шев присоединился к семерке. Письмо Бухарина было объявлено "платформой" всех трех правых лидеров оппо­зиции (Бухарина, Рыкова и Томского) и клеветой на Ста­лина и на партию (Сталина впервые начали идентифи­цировать с партией). Заседание постановило не доводить до сведения пленума ЦК заявление Бухарина, а самому Бухарину запретить выступать на пленуме с подобным заявлением. Тогда Бухарин и Томский объявили вторич­но, что они немедленно уходят со своих постов, чтобы сохранить право изложить на пленуме свои обвинения против сталинского руководства. Рыков отказался при­соединиться к этому заявлению. Это некоторым обра­зом охладило Бухарина, но тем резче начал Томский атаковать Сталина, обвиняя в непоследовательности и своего друга Рыкова. Томского поддержал кандидат в члены Политбюро и секретарь ЦК Угланов.

Воспользовавшись образовавшимся разбродом среди самих лидеров правой оппозиции, тройка Сталина (Ста­лин, Молотов и Ворошилов) начала "ковать железо, пока горячо" – она внесла предложение42 (42ВКП(б) в резолюциях..., ч. II, стр. 529.):

"а) признать критику деятельности ЦК со стороны Бухарина безусловно несостоятельной (дискредитируя ли­нию ЦК и используя для этого все и всякие сплетни про­тив ЦК, т. Бухарин явным образом колеблется в сто­рону выработки "новой" линии);

б) предложить т. Бухарину решительно отмежеваться от линии т. Фрумкина в области внутренней политики и от линии т. Эмбер-Дро в области политики Комин­терна;

в) отклонить отставку тт. Бухарина и Томского;

г) предложить тт. Бухарину и Томскому лояльно вы­полнять все решения ИККИ, партии и ее ЦК".

Сталин дипломатически обходил имя Рыкова. Из бухаринской "тройки" получилась "двойка", а Угланов вовсе не принимался во внимание. Дело явно шло к внутреннему развалу оппозиции, так как у Рыкова и на сто­роне Рыкова было много сторонников в самой правой оппозиции – как в составе ЦК, так и в средних звеньях партийных и советских органов. Тогда Бухарин, Томский и Угланов в ультимативной форме предложили Рыкову подписать уже заготовленный ранее проект "заявления трех членов Политбюро", который первоначально был взят обратно.

Ультиматум был резкий: либо со Сталиным, либо с нами. Рыков с тяжелым сердцем подписал общий об­винительный акт против Сталина. Так родилось заявле­ние "трех" от 9 февраля, названное Сталиным "плат­формой правых". Ее содержание сводилось к заявлению от 30 января. Новое заявление было приложено к про­токолу объединенного заседания Политбюро и Прези­диума ЦКК и предназначалось для архива. Поскольку оно было подано к концу заседания, Сталин постарался его вообще игнорировать. Правые требовали немедленно­го созыва пленума для обсуждения своего заявления. Сталин обещал, но не созвал.

Он выдержал бой в Политбюро – надо было го­товиться к бою на пленуме. Для этого нужно было еще время.

Главное – надо было квалифицировать критику Ста­лина группой Бухарина как критику ЦК, а не одного Ста­лина и сталинского аппарата. Надо было представить в глазах членов пленума ЦК бухаринскую критику и разо­блачения организационной практики Сталина как клевету, основанную на "всяких сплетнях". Это и делалось в про­странной резолюции объединенного заседания. Убедив­шись, что как бы он ни затягивал созыва пленума, бухаринцы полны решимости довести на этот раз свои взгляды до членов ЦК, Сталин в специальном "обра­щении к пленуму", приложенном к тому же постановле­нию, решил объяснить пленуму, почему он скрывал от партии и ее ЦК наличие двух враждебных групп в По­литбюро, когда еще несколько месяцев тому назад (на октябрьском пленуме МК) он торжественно заявил: "В Политбюро нет у нас ни правых, ни "левых", ни примиренцев с ними". Теперь Сталин оправдывался тем, что разногласия, правда, бывали, но они оказывались вре­менными и поэтому "Политбюро ЦК и Президиум ЦКК не нашли нужным доложить пленуму ЦК об уже исчер­панных разногласиях...". Или там же: "это обстоятельство дало возможность обязать всех членов Политбюро за­явить в своих речах на пленуме и вне его об отсутствии разногласий внутри Политбюро..."43 (43ВКП(б) в резолюциях..., стр. 529.).

Другими словами, Сталин обманывал дважды свой ЦК – первый раз – июльский пленум, второй раз – ноябрьский пленум ЦК (1928 г.), закрывая Бухарину рот, а сам заявлял, что "в Политбюро все в порядке".

Прошло еще полтора месяца, пока Сталин удосу­жился созвать пленум ЦК. Пленум был созван только 16 апреля и продолжался до 23 апреля. Таким образом, после ноябрьского пленума прошло пять месяцев (а устав требовал созыва пленума, как я уже писал, не реже одно­го раза в два месяца). Сталин решился на его созыв только после окончания всей "подготовительной" рабо­ты. Подготовка эта велась, как видел читатель, не только публичной и коллективной "проработкой" правых на партийных активах и в печати, но и тайной и индиви­дуальной вербовкой против Бухарина членов ЦК, ЦКК и руководителей армии.

Надо заметить, что в ЦК и особенно в ЦКК была довольно большая группа членов, которые формально еще не выявили своего отношения ни к Бухарину, ни к Сталину. Политическая философия этой группы была несложна: "живи сам – дай жить другому" или "моя хата с краю – я ничего не знаю". Привыкшие к комфор­табельной обстановке нового режима, они жили на про­центах от старого капитала – на стрижке купонов "ста­рых большевиков".

Их былой энтузиазм и идеализм давно улетучились в мягких пуховиках советских апартаментов. От револю­ции они получили все, чего только мог жаждать самый отчаянный из них: право владычества над огромной империей в качестве членов ее законодательного корпуса. Все остальное прямо и непосредственно зависело от это­го. За эту власть – импозантную по внешнему блеску и ценную по внутреннему содержанию – они были готовы держаться любой ценой, даже жертвуя собственными былыми идеалами. Словом, это были люди, которых называют на политическом языке "болотом". В таком "болоте" Сталин умел великолепно плавать.

Сердцу "болота", конечно, импонировал Бухарин, но трезвый инстинкт партийных млекопитающих подсказы­вал ему, что надо держаться за Сталина. Иначе – от Красной площади до Лубянки лишь один квартал. Слиш­ком зловещи были воспоминания о троцкистах. Это "бо­лото" и спасло Сталина на апрельском пленуме ЦК. На этом пленуме бухаринцы выступили впервые с обстоя­тельной критикой сталинской группы по всем основным вопросам международной и внутренней политики. Крити­ка была построена в духе заявления Бухарина от 30 янва­ря и заявления Бухарина, Рыкова и Томского от 9 февра­ля. Личные выпады против Сталина были смягчены, особенно у Рыкова, но не острие самой критики. Как раз в общей критике Бухарин обвинял Сталина... в "троц­кизме"! Такое обвинение настолько задело Сталина за живое, что он с искренним возмущением воскликнул44 (44И.Сталин. Соч., т. 12, стр. 79.):

"И это говорит тот самый Бухарин, который... не­давно еще состоял в учениках у Троцкого, который еще вчера искал блока с троцкистами против ленинцев и бегал к ним с заднего крыльца! Ну, разве это не смешно, това­рищи?"

Я хочу сделать здесь одно маленькое, но важное отступление. Заявление от 30 января явилось для Сталина бомбой. Если она взорвется в зале заседания пленума ЦК, то может снести голову не одному Сталину. Воз­можный взрыв надо было предупредить любыми мерами или, по крайней мере, отсрочить его до окончательного бетонирования собственной позиции. Сталин перешел к обороне и настойчиво искал путей компромисса. Психо­логический выигрыш такой "оборонительной тактики" был очевиден. "Бухарин объявил войну, я предлагаю мир, ибо и худой мир лучше доброй войны", – так гово­рил Сталин к сведению тех, кто продолжал считать его, Сталина, главным агрессором. Но "оборонительная так­тика" Сталина по духу своему была насквозь агрессивна. Под вуалью партийного "миротворца" скрывались ковар­ные замыслы вечного агрессора. Так, сейчас же после вручения Бухариным своего заявления на имя пленума ЦК, Сталин спешно создает "Комиссию Политбюро", которая вырабатывает, не без участия, видимо, самого Сталина, условия "компромисса и мира в Политбюро". 7 февраля эта комиссия доводит до сведения "сторон" – двух "троек" (Сталин, Молотов, Ворошилов, и Бухарин, Рыков, Томский) свои условия "компромисса". Этот документ проливает свет одновременно и на драматизм событий и на мастерство Сталина как партийного так­тика. Примут ли бухаринцы предложенный компромисс или не примут, – в обоих случаях победителем оставался Сталин. В изменении расстановки сил в Политбюро и на пленуме ЦК предложения комиссии должны были сы­грать решающую роль, что и случилось потом. Дав этому документу исполнить свое назначение, Сталин закрыл его потом в железный сейф Политбюро. Только через 20 лет, то есть в 1949 году, он был впервые опубликован. Вот его содержание45 (45 И. Сталин. Соч., т. 12, стр. 6-7.):

"Из обмена мнений в комиссии выяснилось, что:

1) Бухарин признает политической ошибкой перего­воры с Каменевым;

2) Бухарин признает, что утверждения его "заявле­ния" от 30 января 1929 г. о том, что ЦК на деле проводит политику "военно-феодальной эксплуатации крестьянства", что ЦК разлагает Коминтерн и насаждает бюрократизм в партии, – все эти утверждения сказаны им сгоряча, в пылу полемики, что он не поддерживает более этих утверждений и считает, что у него нет расхождений с ЦК по этим вопросам;

3) Бухарин признает, на этом основании, что воз­можна и необходима дружная работа в Политбюро;

4) Бухарин отказывается от отставки как по линии "Правды", так и по линии Коминтерна;

5) Бухарин снимает ввиду этого свое заявление от 30 января.

На основании изложенного комиссия считает возмож­ным не вносить на объединенное заседание Политбюро и Президиума ЦКК свой проект резолюции с политической оценкой ошибок Бухарина и предлагает объединенному заседанию Политбюро и президиума ЦКК изъять из употребления все имеющиеся документы (стенограмму речей и т. д.).

Комиссия предлагает Политбюро и Президиуму ЦКК обеспечить Бухарину все те условия, которые необходимы для его нормальной работы на постах ответственного редактора "Правды" и секретаря ИККИ".

Принятие такого "компромисса" означало для груп­пы Бухарина открытую капитуляцию перед Сталиным и признание своей неправоты в критике сталинской поли­тики и сталинского аппарата; отклонение этого "ком­промисса" означало демонстрацию своей агрессивности против "миролюбивого Сталина", тем более, что Сталин предлагал "дружную работу в Политбюро" и "нормаль­ные условия для работы Бухарина в "Правде" и Комин­терне".

Бухарин разгадал замысел прямого удара и отклонил "компромисс". Но он не угадал обходного удара Стали­на. И этим Сталин воспользовался классически. Конста­тируя отказ бухаринцев принять "компромисс", "поми­риться", Сталин на .апрельском пленуме ЦК цинично спрашивал46 (46Там же, стр. 6-7.):

"...почему товарищи из бухаринской оппозиции, Бухарин, Рыков и Томский, не согласились принять компро­мисс комиссии Политбюро, предложенный им 7 февраля этого года? Разве это не факт, что этот компромисс давал группе Бухарина вполне приемлемый выход из тупика, в который она сама себя загнала... чтобы ликви­дировать тем самым остроту внутрипартийного положе­ния и создать обстановку единодушной и дружной работы в Политбюро?"

Заострив так вопрос, Сталин привел одну цитату из общих рассуждений Ленина "об оппортунизме", потом сделал многозначительную паузу и, предпослав почти лирическую увертюру к победоносному маршу, сам же ответил на свой вопрос47 (47 Там же, стр. 9.):

"Да, товарищи, надо уметь смотреть прямо в глаза действительности, как бы она ни была неприятна. Не дай бог (!), если мы заразимся болезнью боязни правды... А правда в данном случае состоит в том, что у нас нет на деле одной общей линии. Есть одна линия, линия партии, революционная, ленинская линия. Но наряду с этим су­ществует другая линия, линия группы Бухарина, ведущая борьбу с линией партии путем антипартийных деклара­ций, путем отставок, путем поклепов на партию, путем замаскированных подкопов против партии... Эта вторая линия есть линия оппортунистическая..."

Все удары против аппарата ЦК, все удары против своих, не мнимых, а действительных "подкопов и покле­пов", всю критику, которая касалась его собственной персоны, как секретаря ЦК, Сталин встретил внешне мало понятным, но внутренне весьма тонко рассчитан­ным, стоическим спокойствием. Он даже оговорился в самом начале своей речи48 (48Там же, стр. 1.): "Я не буду касаться личного момента, хотя личный момент в речах некоторых товари­щей из группы Бухарина играл довольно внушительную роль (курсив мой. – А.А.). Не буду касаться, так как личный момент есть мелочь..."

Бухарин говорит, что Сталин – Чингисхан партии, а Сталин отвечает – это мелочь. Бухарин говорит, что Сталин заговорщик против собственной партии, а Сталин отвечает, что это мелочь. Бухарин говорит, что Сталин фальсификатор – Сталин отвечает, что это мелочь... Сталин не хочет защищать Сталина. Сталин – это ме­лочь. Сталин хочет защищать Ленина и ленинскую пар­тию, а Бухарин хочет увести его в сторону "личных мо­ментов". Они хотят "политику подменить политиканст­вом. Но этот фокус не пройдет у них", – отвечает Сталин.

Такое подчеркнутое игнорирование собственной пер­соны, отсутствие малейшей попытки личной реабилита­ции, презрительно-великодушное отношение к "мелочам" и в то же время горячая, убедительная и логически вполне последовательная "защита Ленина и ленинизма" от идео­логического покушения со стороны Бухарина, – все это само по себе создает Сталину политическое алиби в глазах Центрального Комитета. Сталину большего и не надо. Сталин не ограничился обвинением Бухарина в оппор­тунизме, в антиленинской теории. Он напомнил Бухарину его "предательство" в 1918 году, когда он в связи с заклю­чением сепаратного Брестского мира с немцами возглав­лял противников этого мира, так называемых левых коммунистов...49 (49Там же, стр. 100-101. Последняя фраза "еще неизвестно", по всей вероятности, является позднейшей фальсификацией -вставкой в речь Сталина, чтобы задним числом показать "ге­ниальное" чутье Сталина в отношении "предательства" Буха­рина в 1918 г.)

"Бухарин говорил здесь об отсутствии коллектив­ного руководства в ЦК... (курсив мой. – А.А.). Следует отметить, что Бухарин не впервые нарушает элементар­ные требования лояльности и коллективного руководства в отношении ЦК партии. История нашей партии знает примеры, как Бухарин в период Брестского мира, при Ле­нине, оставшись в меньшинстве по вопросу о мире, бегал к левым эсерам... пытался заключить с ними блок против

Ленина и ЦК. О чем он сговаривался тогда с левыми эсерами, – нам это, к сожалению, еще неизвестно".

Если Сталин действительно говорил – "еще неиз­вестно!", то это был не полемический трюк сталинского ораторского искусства, а зловещее напоминание судьбы "левых эсеров" ("левые эсеры" были расстреляны).

Политически Сталин покончил с Бухариным, он ре­шил дезавуировать его и как теоретика партии. Сталин привел выдержку из "Завещания Ленина" о Бухарине. В этой выдержке из Ленина говорилось50 (50И. Сталин. Соч., т. 12, стр. 69.):

"Из молодых членов ЦК хочу несколько слов сказать о Бухарине и Пятакове. Это, по-моему, самые выдаю­щиеся силы (из самых молодых сил), и относительно их надо бы иметь в виду следующее: Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик, он также законно считается любимцем всей партии (курсив мой. – А.А.), но его теоретические воззрения с очень большим сомне­нием могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал диалектики) ".

Сталин подчеркивал последние слова и торжествовал: "Итак, Бухарин – теоретик-схоластик, теоретик без диалектики, а диалектика ведь душа марксизма!"

Таким образом, "дело Сталина" Сталин превратил в "дело группы Бухарина". Рыков, Бухарин, Томский были поддержаны активно лишь небольшой группой членов ЦК и ЦКК (Угланов, Михайлов, Котов, Угаров, Розит, Ку­ликов, Стэн). "Болото" нехотя пошло за Сталиным. Назначаемые и смещаемые лично Сталиным и его "каби­нетом" областные, краевые и республиканские секретари партии потребовали, как и раньше, немедленного исклю­чения Бухарина и Томского из Политбюро. Сталин опять принимает благочестивую позу "миротворца"51 (51Там же, стр. 107.):

"Некоторые товарищи настаивают на немедлен­ном исключении Бухарина и Томского из Политбюро ЦК.

Я не согласен с этими товарищами. По-моему, можно обойтись в настоящее время (курсив мой. – А.А.) без такой крайней меры".

Пленум принимает решение52 (52ВКП(б) в резолюциях..., стр. 510-521.):

"г) снять Бухарина и Томского с занимаемых ими постов ("Правда", Коминтерн, ВЦСПС) и предупредить их, что в случае малейшей попытки с их стороны нару­шить постановления ЦК и его органов, они будут не­медля выведены из состава Политбюро...

з) настоящую резолюцию разослать всем местным организациям партии и членам XVI партконференции, не опубликовывая ее в печати".

Сталин, сердито обругав Рыкова за нарушение "кол­легиальности" в руководстве правительством и даже за наличие своей, бухаринской, линии против линии партии, все же не потребовал наказания Рыкова. Более того. Сталин назначил Рыкова главным докладчиком по пяти­летке на открывшейся в тот же день XVI конференции ВКП(б).

Рыков вновь охладел. Тем увереннее работал Сталин. Первую победу над группой Бухарина надо было органи­зационно закрепить, а чтобы это сделать, надо было убрать из партии и с руководящих постов армии потен­циальных бухаринцев. Сталин назначил "генеральную чистку партии", с прямым указанием, чтобы она была закончена к XVI съезду партии (в партии насчитывалось тогда 1 500 000 членов).

Та же самая партийная конференция по докладу Ем. Ярославского приняла и соответствующую резолюцию. Чистку должен был проводить аппарат ЦКК под руко­водством Секретариата ЦК. В резолюции о чистке прямо говорилось53 (53 ВКП(б) в резолюциях..., стр. 566-567.):

"Предпринимаемая проверка и чистка рядов партии должна таким образом сделать партию более однород­ной... Чистка должна беспощадно выбросить из рядов партии все чуждые ей... элементы... сторонников... анти­партийных групп... "не взирая на лица"..." (весь курсив в цитате мой. – А.А.).

Конференция закончилась 29 апреля. В тот же день состоялся первый пленум ЦК для утверждения решений конференции. Пленум утвердил их с одной лишь поправ­кой: Угланов был выведен из состава Секретариата ЦК, а Бауман, заведующий деревенским отделом МК, был назначен на его место. Кубяк через "болото" перешел на сторону Сталина. Секретариат ЦК теперь стал чисто сталинским.

XVIII. СТАЛИН КАК "ПОЛИТИК НОВОГО ТИПА"

Пленум и конференция закончились триумфом ста­линской группы в Политбюро и сталинского аппарата в ЦК. На девять десятых это был личный триумф самого Сталина. Обычно было принято считать Сталина "серой скотинкой" в руководстве большевистской партии и чело­веком "посредственных способностей" – в политике. В лучшем случае в Сталине признавали "исправного испол­нителя" чужой воли. Таким его рисует Троцкий. Таким его привыкли видеть при Ленине, таким его продолжали считать и после Ленина. Но Сталин оказался сфинксом даже для его ближайших друзей и былых единомышлен­ников. Нужна была смерть Ленина, чтобы "сфинкс" начал обрисовываться. У сталинцев свое особое понима­ние политики, тактики и стратегии. Да и партию свою они считали и считают партией особого, "нового типа". Чтобы до конца понять и смело лавировать в темнейших лабиринтах этой специфической "новой политики", надо было обладать одним непременным качеством: свободой от старой политики. Сталин, конечно, знал и "старую политику", но знал лишь "посредственно" и в этом тоже было его величайшее преимущество. Меньше болел "дет­ской болезнью" наивности в политике. Был свободен от всех морально-этических условностей в политической игре.

Троцкий не признавал Сталина и как теоретика пар­тии. В марксизме, как политической доктрине коммуни­стов, его считали круглым невеждой. И это тоже было преимуществом Сталина. Он был свободен от догмати­ческих оков марксистской ортодоксии. "Существует марк­сизм догматический и марксизм творческий. Я стою на точке зрения последнего", – говорил Сталин на VI съезде партии, накануне Октябрьской революции.

В "новой политике" и "партии нового типа" Сталин не признавал ни романтики исторических воспоминаний, ни законов исторической преемственности. Приписывая Троцкому свои собственные намерения в будущем (к чему он довольно часто прибегал в других условиях и по другому поводу), говоря, что Троцкий хочет развенчать "ста­рый большевизм", чтобы вычеркнуть из истории Ленина для утверждения собственного величия, Сталин сам был внутренне свободен от чинопочитания даже по отноше­нию к Ленину. В "новой политике" Сталин держал курс на "новейшее". Очень характерны его слова на этот счёт54 (54И. Сталин. Соч., т. 12, стр. 114.): "Возможно, что кой-кому из чинопочитателей не понравится подобная манера. Но какое мне до этого дело? Я вообще не любитель чинопочитателей". Поэтому Сталин признает и "старых большевиков" постольку, поскольку они способны стать "новыми". Вот и другие очень характерные его слова, произнесенные на том же апрельском пленуме55 (55Там же, стр. 1-2.):

"Если мы потому только называемся старыми боль­шевиками, что мы старые, то плохи наши дела, това­рищи. Старые большевики пользуются уважением не по­тому, что они старые, а потому, что они являются вместе с тем вечно новыми..."

Делая маленькое отступление, я должен тут же отме­тить общеизвестный факт: Сталин, конечно, признавал и вознаграждал чинопочитателей, но тех, которые колено-преклонялись только перед ним одним. И придя к власти, он доказал, что ставит себя выше Ленина и как теорети­ка, и как политического вождя. Вот чрезвычайно яркая иллюстрация к этому. В "Философском словаре" 1952 го­да, изданном под редакцией П. Юдина, есть косвенное сравнение Сталина с Лениным. О Ленине там сказано: "Ленин – величайший теоретик и вождь международного пролетариата". В том же "словаре" о Сталине говорится: "Сталин – гениальный теоретик и вождь международно­го пролетариата". Ленин – лишь "величайший", а Ста­лин – "гениальный"!

Возвращаясь к теме, нужно сказать, что и такая внутренняя свобода Сталина от ленинских норм, тради­ций и "чинопочитания" по отношению к Ленину тоже была сильнейшей стороной Сталина, как "нового политика". Наконец, Сталин был невеждой в теоретических вопросах и не мог считаться теоретиком в смысле старого большевистского понимания "теории".

"Теоретиком" он стал, когда получил власть. Но в те годы Сталин сам хорошо понимал свое ничтожество в теории и никаких внешних амбиций в этом смысле не проявлял. Когда его бесчисленные поклонники обраща­лись к нему, чтобы он высказывался по вопросам марк­систской теории, философии, политической экономии, языка, литературы, искусства, то он совершенно серьезно сознавался в своей несостоятельности в области теории или марксистской критики. В его опубликованные сочи­нения вошли некоторые его ранние признания на этот счет. Так, в письме к писателю Безыменскому Сталин пишет56 (56Там же, стр. 200.):

"Я не знаток литературы и, конечно, не критик". В другом письме, к Максиму Горькому, он признается еще более откровенно57 (57Там же, стр. 177.): "Просьбу Камегулова удовлетворить не могу. Некогда! Кроме того, какой я критик, чёрт меня побери!"

Как бы это ни звучало парадоксально, слабость в теории тоже была сильной стороной Сталина, как поли­тика "нового типа". Не находясь в догматических щу­пальцах Маркса и Ленина и не утруждая себя головолом­ными премудростями "научного социализма" будущего, в который он и не верил, Сталин оставался на почве реальности. В этой же реальности "социализм" означал не цель, а средство к цели – к власти любой ценой и при помощи любых методов.

Разница между ним и Лениным была тоже суще­ственная. Ленин пришел к власти в борьбе с враждебны­ми партии классами. Сталин же добивался и добился ее в борьбе с собственной партией. Однако тот же Ленин учил (этому глубоко верил и Сталин), что получить власть – это еще полдела, самая важная и самая труд­ная задача – это удержаться у власти. Для успешного разрешения этой задачи Ленин видел только один путь: политическая изоляция, а потом и физическое уничтоже­ние враждебных партии классов. Это учение Ленина Сталин целиком перенес на собственную партию – полу­чить власть он мог относительно легко, но удержать ее он мог лишь по тому же ленинскому принципу: путем политической изоляции и физического уничтожения вра­ждебных ему лиц и групп в большевистской партии. Пока что Сталин был занят разрешением "полдела" – захва­том власти.

На апрельском пленуме Сталин и приступил к "поли­тической изоляции" противников с тем, чтобы изолиро­вать их и физически, когда новый режим личной диктату­ры укрепится окончательно. Читатель может сказать, что Ленин поступил бы точно так же, как и Сталин, если бы он имел дело с многочисленными противниками внутри партии. Обращаясь на пленуме к Томскому, Сталин так и заявил, что он, Сталин, и его группа в ЦК либеральнее Ленина: "Помните, что товарищ Ленин, – говорил Ста­лин, – из-за одной маленькой ошибки со стороны Том­ского угнал его в Туркестан"58 (58 И. Сталин. Соч., т. 12, стр. 324.).

На реплику Томского: "При благосклонном содейст­вии Зиновьева и отчасти твоем", – Сталин ответил: оши­баешься, если думаешь, что Ленина можно было легко убедить в том, в чем он сам не был убежден.

Чтобы уничтожить при Ленине ленинскую гвардию, надо было сначала уничтожить самого Ленина. В этой гвардии был только один человек, способный на это – Сталин. В этом тоже было его исключительное преиму­щество.

Всего того, что было преимуществом Сталина, не хватало Бухарину. Сталинцы были правы, когда во всем этом видели "гениальность" Сталина. Остается добавить, что в этом именно и заключается "творческий" характер сталинского марксизма так же, как и секрет всепобеждаю­щего мастерства сталинской диалектики. В этой сталин­ской диалектике первых лет борьбы с оппозицией террор еще не играл решающей роли. Решающую роль играла необыкновенная способность Сталина сказать в нужное время нужное слово, а сказав его, безоглядно приступить к осуществлению практического плана, если бы даже та­кой образ действия противоречил всем догмам и поня­тиям, которые до сих пор считались "священными". При этом он действовал с точным учетом психологии рвущей­ся на сцену совершенно новой партийной элиты. Эта чер­та характера роднит Сталина с характером его историче­ского кумира – с Наполеоном.

"– Я кончил войну в Вандее – говорил последний, – когда стал католиком. Мое вступление в Египет было облегчено тем, что я объявил себя магометанином, а итальянских священников я завоевал на свою сторону, став ультрамонтанцем. Если бы я правил еврейским наро­дом, я приказал бы восстановить храм Соломона".

Сталин не был теоретиком, как Бухарин, оратором, как Троцкий, даже интеллигентным человеком, как Ры­ков. Это тоже было его громаднейшим плюсом, как лиде­ра "нового типа".

Французский философ и политик, позднее министр, Жюль Симон свидетельствует:

"Еще за два месяца до своего всемогущества – Луи Наполеон был ничто. Виктор Гюго поднялся на трибуну (Собрание 1848 г.), но не имеет успеха... Редкий и мощ­ный гений Эдгард Кине тоже не помогает... Политиче­ские собрания являются местами, где блеск гения имеет меньше всего успеха. Здесь считаются только с тем кра­сноречием, которое подходит ко времени и месту, и с те­ми услугами, которые оказаны партии, а не отечеству. Чтобы Ламартин в 1848 и Тьер в 1871 г. получили при­знание, нужна была их решающая важность, как движу­щая сила. Когда опасность миновала, исчезла вместе со страхом и благодарность".

Цитируя вышеприведенные слова Симона, знамени­тый французский социолог Лебон пишет:

"Бывают вожди интеллигентные и образованные, однако это вредит им, как правило, больше, чем приносит пользу. Интеллигентность, сознающая связь всех вещей, помогающая их пониманию и объяснению, делается по­датливой и значительно уменьшает силу и мощь в убеж­денности, которая необходима апостолу. Большие вожди всех времен, собственно вожди всех революций, были людьми ограниченными и потому имели большое влия­ние. Речи знаменитейшего среди них, Робеспьера, удивля­ют часто своей несвязностью. Когда их читаешь, не на­ходишь удовлетворительного объяснения чудовищной ро­ли всесильного диктатора"59 (59Le Bon, Psychologie der Massen. Stuttgart, Alfred Кгonег Verlag, 1951, S. 169.).

Так будут писать и о Сталине через десятки лет, не находя ни в его речах, ни в его "гениальных произведе­ниях" не только искры гения, но даже и необходимой дозы простой интеллигентности. И все-таки этот человек овладел до последнего винтика гигантской государствен­ной машиной, в законодательном корпусе которой было так много претендентов на пост Ленина. Я приводил все те "субъективные факторы", которые сделали Сталина, на мой взгляд, водителем этой машины. Я должен к ним прибавить теперь, несколько забегая вперед, и один "объ­ективный фактор" величайшей важности. О подобном факторе в политике говорит тот же Лебон. Правда, констатируя явление того порядка, о котором я хочу го­ворить, Лебон не дает ему объяснения. Однако высказы­вания Тэна и Шпулера, которые он приводит в связи с этим, поразительно напоминают картину большевистско­го партийного парламента описываемого мною времени – ЦК и ЦКК60 (60Там же, стр. 171-174.).

"История революции показывает, – пишет Лебон, – в какой мере собрания могут быть подвержены искус­ственному влиянию, которое совершенно противоречит их преимуществам. Для дворянства было неслыханной жертвой отказаться от своих преимуществ, и все-таки это случилось в ту знаменитую ночь Учредительного собра­ния. Отказ от своей неприкосновенности означал для чле­нов Конвента постоянную угрозу смерти, и все-таки они поступили так, и не боялись показывать друг на друга, хотя они точно знали, что эшафот, к которому подводи­лись сегодня их коллеги, завтра предстоял им самим. Но поскольку они достигли той ступени автоматизма, о ко­тором я говорил, ничто не может удержать их подпасть под то влияние, которое руководит ими".

"Они одобряют и постановляют то, что презирают, – говорит Тэн, – не только глупости, но также преступ­ления, убийство невинных, убийство друзей. Единодушно и при живейшем одобрении левые и правые совместно посылают Дантона, своего естественного верховного водителя, на эшафот. Единогласно и при величайшем одобрении левые и правые совместно голосуют за самые злодейские постановления революционного правитель­ства. Единогласно и при криках восхищения и энтузиазма, при страстных демонстрациях за д'Эрбуа, Кантона, Ро­беспьера, Конвент оберегает правительство убийц, хотя его партия центра ненавидит за убийства, а Гора прези­рает, так как ее ряды через него пострадали. Центр и Гора, меньшинство и большинство, кончают тем, что подготовляют свое собственное самоубийство. 22 Пре­риаля сдался весь Конвент; 8 Термидора, в течение первой четверти часа после речи Робеспьера, он сдался еще раз".

Вот и описание собрания 1848 года Шпулером: "Споры, ревность и недовольство, которые сменяют­ся слепым доверием и бесконечными надеждами, привели республиканскую партию к гибели. Ее незадачливость может быть сравнена с ее недоверчивостью против всех. Никакого чувства законности, никакого чувства порядка, только страх и иллюзия без границ. Ее беспечность со­ревнуется с ее нетерпением. Ее дикость так же велика, как ее послушность. Это – особенность незрелого темпера­мента и недостаток воспитания. Ничто ее не удивляет, все сбивает ее с толку. Дрожа, трусливо и одновременно безотказно героически будет она бросаться в огонь, но будет отскакивать перед тенью. Действия и отношения вещей ей неизвестны. Так же быстро падающая духом, как и накаляющаяся, она подвержена всем ужасам; и тор­жествуя до небес или пугаясь до смерти, она не имеет ни нужных границ, ни подходящей меры. Текучее воды она воспроизводит все краски и воспринимает любые формы". Много раз сделанные аналогии событий из Француз­ской революции с событиями русской, не бьют так в цель, как только что приведенные эпизоды. Посмотрите на списки трех составов русского революционного кон­вента – ЦК и ЦКК:

1) после победы Зиновьева– Бухарина– Сталина над Троцким в 1924 году (XIII съезд),

2) после победы Бухарина– Рыкова– Сталина над Зи­новьевым в 1925 году (XV съезд) и

3) после победы Сталина над Бухариным в 1930 году (XVI съезд).

Каждый последующий состав большевистского кон­вента посылает на политический эшафот ведущих трибу­нов Октябрьской революции из предыдущего состава: Зиновьев–Сталин–Бухарин – Троцкого и троцкистов; Бухарин–Сталин–Рыков – Зиновьева и зиновьевцев; Сталин и "старые большевики" – Бухарина и бухаринцев; Сталин и сталинцы – "старых большевиков". По­том Сталин всех их сводит в одном месте – на Лубянке, чтобы ликвидировать их там физически. Русские Мараты и дантоны, сен-жюсты и Робеспьеры, "жирондисты" и "горцы" с какой-то фатальной обреченностью повторяли акты французской драмы с тем, чтобы после взаимоис­требительной бойни увековечить на русской земле кош­марный режим французского Сентября. Логическая линия русского Октября была той же. То, что Ленин вынашивал в эмбрионе, Сталин вырастил как чудовище.

XIX. СТАЛИНА ОБЪЯВЛЯЮТ "ВЕЛИКИМ"

За сообщениями о ходе объединенного пленума ЦК и ЦКК у нас в ИКП следили с тем напряжением, с каким следят за сводками осажденной врагами крепости. В пер­вое время наши "сводки" были весьма скупы и порою противоречивы, хотя на пленуме были, кроме лидеров правой оппозиции, и руководители московской группы -Резников, "Генерал" и Стэн.

По установленным правилам, каждый день нас ин­формировал о ходе пленума Юдин. Информация Юдина была из вторых рук. Его ежедневно вызывали в Агитпроп ЦК, как и других руководителей центральных партийных учреждений, снабжая официальными "сводками" и "ком­ментариями", чтобы он соответственно "обрабатывал" партийную массу.

Во время предыдущих пленумов подобные сводки мы получали из первых рук – от своего профессора члена ЦКК Стэна. Теперь Стэн был лишен этой "почетной на­грузки". Впрочем, из информации Юдина мы узнали, почему член ЦКК Стэн не имел права делиться своими впечатлениями о ходе пленума с коллегами и студентами ИКП, как раньше. Оказывается, что Стэн выступил на пленуме с подробной критикой Сталина и, как выражался Юдин, "философским обоснованием правого оппортуниз­ма". В чем же все-таки заключалось это "философское обоснование", Юдин так же мало знал, как и мы. Тем более мы хотели услышать о сути дела из уст самого Стэ­на. На одной из очередных "информации" собрание так и поставило вопрос перед Юдиным. Но если Юдин не знал "философии Стэна", зато хорошо знал "философию Ста­лина":

– Кто берет под сомнение информации ЦК, тот может сам обращаться к его врагам, но не моя обязан­ность посредничать в этом, – заявил Юдин.

Юдин был фанатиком, а не дипломатом (сегодня он уже дипломат!), и это вечно портило ему дело в "низах", хотя и поднимало его вес в "верхах". Неосторожный от­вет Юдина вызвал непредусмотренную "повесткой дня" дискуссию. Белов, староста общего (подготовительного) отделения, старый член партии – командир Красной армии (он и в ИКП носил – военную форму со шпалами командира полка) совершенно искренне спросил у Юдина:

– Так, что же, по-вашему, товарищ Стэн – враг партии?

– Я сказал – враг ЦК.

– Но я понял, что он враг Сталина, а не ЦК.

– Это одно и то же!

– Так выходит, что ЦК – это Сталин?

– Совершенно правильно!

– Но тогда партия – это тоже Сталин?

– Совершенно правильно!

– В этом случае я констатирую, что не один Стэн – враг партии, – заключил Белов.

Юдин не возразил, а из зала раздались громкие голо­са одобрения.

– Информационное собрание объявляю закрытым, – сказал Юдин и, собрав свои бумаги, направился к вы­ходу. Вдогонку летели выкрики, вопросы, люди осаждали его со всех сторон, но он благополучно вышел из "окру­жения" и исчез.

– Играет в Сталина, – заметил кто-то.

– Юдин – это партия, – уточнил свое заключение Белов.

Информационные собрания Юдина повторялись каж­дый вечер, но существенных сведений о ходе пленума они не давали. Из старших курсов их почти никто не посещал, имея, вероятно, более верные источники, чем Юдин. Не бывал на них и Сорокин, который раз или два сам имел билет для гостей на пленум.

Чем ограниченнее были наши сведения, тем больше росло наше любопытство. Что сталинский аппарат ЦК будет дезинформировать коммунистов через своих под­ставных Юдиных, – это понимали все: и враги и друзья аппаратчиков. Почему же правые члены ЦК скрывают от партии "баню", которую задают им на пленуме ста­линцы, – это отказывались понимать именно друзья пра­вых. Только через месяц после пленума мы узнали из "стенограммы пленума ЦК" причину молчания правых. В самом начале работы пленума Сталин провел одно вне­очередное решение. В этом решении говорилось61 (61ВКП(б) в резолюциях..., стр. 521.):

"Установить специальные меры, – вплоть до исклю­чения из ЦК и из партии, – могущие гарантировать сек­ретность решений ЦК и Политбюро ЦК и исключающие возможность информирования троцкистов о делах ЦК и Политбюро".

Цель этого решения была ясна – лишить возмож­ности любого из участников пленума, даже членов Полит­бюро, информировать партию о внутрипартийных делах, если у него не будет на руках "путевки" Агитпропа ЦК. Поэтому секретарь институтской ячейки Юдин имел пра­во "информировать" коммунистов, а член ЦКК Стэн, член Политбюро Бухарин должны были молчать.

Из этой же стенограммы мы узнали, в чем заключа­лась "философия правого оппортунизма" нашего профес­сора Стэна (стенограммы пленумов ЦК партийная орга­низация ИКП получала в одном экземпляре, а читали ее в групповом порядке по курсам и отделениям). Стэн избрал оригинальный способ "философствования" и на основа­нии всего того, что сам Сталин писал и говорил о троц­кистах во время борьбы с Троцким, доказывал, что в нынешнем курсе Сталина на сверхиндустриализацию за счет военно-феодальных грабежей крестьянства ничего нет сталинского – это "второе исправленное и дополнен­ное издание троцкизма" Сталиным. "Исправления" и "дополнения" сводятся только к одному: объявлению открытой гражданской войны в деревне, клевеща на Троцкого и фальсифицируя Ленина. Если ЦК станет на путь Сталина, контрреволюция свернет шею нам всем. В этом случае русская революция захлебнется в крови крестьянской Вандеи. Теоретический примитивизм не дает Сталину видеть за деревьями леса, а лес этот – великая крестьянская Россия. Русская революция была спасена крестьянством, крестьянство же может ее и погубить.

Если партия не хочет подготовить, в конечном счете, свои собственные похороны, она должна заявить Сталину и его единомышленникам – назад к нэпу. По отношению к крестьянству это означает – уничтожение чрезвычай­ных мер по хлебозаготовкам, пересмотр политики чрез­мерного налогового обложения, свободу кооперирования, поднятие цен на хлеб, обеспечение крестьянского рынка промышленными товарами по нормальным ценам. Этот путь – путь завоевания крестьянства советским рублем. Верно, путь этот – длинный, трудный, но ленинский. Есть и другой путь, короткий и соблазнительный, но полицейский – путь завоевания крестьянства штыками войск ОГПУ. По первому пути завещал идти Ленин, по второму хочет шагать Сталин. Но мы ему тогда не по­путчики.

– Вы попутчики Каменева! – раздалась чья-то реп­лика в этом месте стенограммы.

– Сталин и Молотов были попутчиками Каменева всю свою жизнь! – ответил Стэн, намекая на работу Молотова и Сталина вокруг думской фракции социал-демократов большевиков и в газете "Правда" – первого в качестве секретаря редакции, а второго в качестве по­мощника редактора (редактором был Каменев).

Вся речь Стэна была пересыпана такими репликами уже заранее прорепетированных сотрудников Сталина. Трудно было судить об успехе речи Стэна на пленуме, но на нас она произвела исключительное впечатление. После речей Бухарина и Угланова она, пожалуй, и была наиболее острой. Речь Томского была грубее, прямо­линейнее, но в том же плане. Рыков дискутировал по практическим вопросам хозяйственной политики, почти не касаясь "чистой политики". Поэтому мы ничуть не удивились, когда узнали, что Рыков был назначен доклад­чиком по пятилетке на XVI партийной конференции по предложению самого Сталина, несмотря на возражения его друзей.

Стэн участвовал более активно и в подаче реплик Ста­лину, когда последний терялся в дебрях теории. В "Сочине­ния" Сталина вошла пара таких реплик Стэна, видимо, очень изуродованных, а потому маловразумительных. Прежде чем привести их здесь, я хочу сказать о предмете спора. В 1916 году Бухарин выступил в журнале "Интер­национал молодежи" со статьей, в которой утверждал, что социал-демократия должна подчеркивать свою прин­ципиальную враждебность к государству. Ленин ответил Бухарину статьей, в которой говорилось, что теория враждебности ко всякому государству, теория "взрыва" государства – это не марксистская, а анархистская тео­рия. Марксисты утверждают, что есть, кроме буржуаз­ного, и "пролетарское государство", к которому социал-демократы будут относиться как к своему государству, и что такого государства ("диктатура пролетариата") не "взрывают", а оно отмирает постепенно само по себе (Энгельс. "Анти-Дюринг"). Приводя эту дискуссию меж­ду Лениным и Бухариным, Сталин заключил62 (62 И. Сталин. Соч., т. 12, стр. 72.):

"Кажется ясно, в чем тут дело и в какую полуанархи­ческую лужу угодил Бухарин!

Стэн: Ленин тогда в развернутом виде еще не фор­мулировал необходимость "взрыва государства". Буха­рин, делая анархистские ошибки, подходил к формули­ровке этого вопроса.

Сталин: Нет, речь идет сейчас не об этом, а речь идет об отношении к государству вообще, речь идет о том, что, по мнению Бухарина, рабочий класс должен быть принципиально враждебен ко всякому государству, в том числе и к государству рабочего класса.

Стэн: Ленин тогда говорил только об использова­нии государства, ничего не говоря в критике Бухарина о "взрыве".

Сталин: Ошибаетесь, "взрыв" государства есть не марксистская, а анархистская формула. Смею заверить вас, что речь идет здесь о том, что рабочие должны под­черкнуть, по мнению Бухарина (и анархистов), свою прин­ципиальную враждебность ко всякому государству, стало быть и к государству переходного периода, к государству рабочего класса..."

Стэн не ошибался, но не ошибался и Сталин. Послед­ний сознательно выдергивал отдельные слова из писаний Бухарина, чтобы, в конце концов, заявить, что "Бухарин против диктатуры пролетариата!" Для этого Сталин шел на сознательную фальсификацию и Ленина, рассчитывая с полным основанием на невежество большинства членов пленума в чересчур теоретических проблемах. На такой операции Стэн и поймал Сталина. Но Сталин не был из тех, кто, будучи на месте пойман с поличным, поднимает руки вверх и говорит: "Сдаюсь!". Наоборот, в таких слу­чаях он умел напускать вокруг себя такую дымовую заве­су, сквозь которую не было видно ни вора, ни поймав­шего его "блюстителя порядка". Только слышны гром­кие, самоуверенные, возмущенные окрики "пойманного". И тогда вы должны были невольно спрашивать себя – кто же кого поймал: вор – "блюстителя порядка" или "блюститель" – вора?

Так случилось со Сталиным и сейчас. Вопреки желез­ным фактам, несмотря на неопровержимые документы о том, что

1) Бухарин был вместе с Лениным автором програм­мы партии о "диктатуре пролетариата" – 1919 года;

2) Бухарин был автором, а Ленин соавтором теории о "взрыве" буржуазного государства, – Сталин утверж­дал обратное. Пойманный с поличным и раздраженный этим Сталин начал целыми страницами цитировать Ле­нина, а все цитаты как бы нарочито говорили за Буха­рина и против Сталина63 (63Там же, стр. 74, 75, 76 – три страницы мелким шрифтом.).

Когда и этот прием не произвел должного впечатле­ния, Сталин начал цитировать Бухарина. На этот раз Сталин хотел доказать пленуму, что Бухарин считает себя, как теоретика, выше Ленина. Прием этот был чисто демагогическим. Продолжая свой спор со Стэном, но обращаясь к пленуму, Сталин спрашивал64 (64 Там же, стр. 77.):

"Вы не считаете это вероятным, товарищи? В таком случае послушайте". После этого интригующего вступле­ния Сталин процитировал примечание Бухарина к его ста­тье в "Интернационале молодежи", перепечатанной после революции в сборнике "Революция права". В этом при­мечании Бухарин писал:

"Против статьи в "Интернационале молодежи" вы­ступил с заметкой В. И. (т. е. Ленин). Читатели легко увидят, что у меня не было ошибки, которая мне при­писывалась, ибо я отчетливо видел необходимость дикта­туры пролетариата; с другой стороны, из заметки Ильича видно, что он тогда неправильно относился к положению о "взрыве" государства (разумеется, буржуазного), сме­шивая этот вопрос с вопросом об отмирании диктату­ры пролетариата...

Когда я приехал из Америки в Россию и увидел На­дежду Константиновну (это было на нашем нелегальном VI съезде, и в это время В. И. скрывался), ее первыми словами были слова: "В. И. просил вам передать, что в вопросе о государстве у него нет теперь разногласий с вами". Занимаясь вопросом, Ильич пришел к тем же вы­водам относительно "взрыва", но он развил эту тему, а затем и учение о диктатуре настолько, что сделал це­лую эпоху в развитии теоретической мысли в этом на­правлении".

Приводя эту цитату Бухарина, Сталин с сарказмом заявляет65 (65 Там же, стр. 78.):

"До сих пор мы считали и продолжаем считать себя ленинцами, а теперь оказывается, что и Ленин и мы, его ученики, являемся бухаринцами..." Но приведенная цита­та, засвидетельствованная присутствующей тут же женою Ленина – Крупской, доказывала обратное: Бухарин счи­тал себя учеником Ленина, воздавая должное, а в данном вопросе даже и больше своему учителю, но продолжал мыслить самостоятельно, как и при Ленине, а это как раз и не полагалось при Сталине.

Право на свободу мысли отныне имел только Ста­лин. Все остальные должны были мыслить по Сталину. Юдины мыслили по Сталину – и поднимались в гору. Стэны и Бухарины мыслили по-своему и катились в про­пасть. В этом и была вся "философия эпохи"! "Играть в Сталина" – стало модой фанатиков, карьеристов, при­способленцев. Партия вступила на путь политического хамелеонства. Начался естественный отбор сталинских приживальщиков. Нигде этот "отбор" так ярко не свиде­тельствовал о своей истинной природе, как у нас в Инсти­туте. Как только у нас узнали, что Бухарин снят с работы в "Правде", а Томский – с поста председателя ВЦСПС, тотчас же началось брожение среди правых в Институте. Многие из тех, кто еще вчера громче всех кричали о пра­воте правых или просто дипломатически отсиживались в ожидании развития событий, столь же громко начали кричать о правомерности "генеральной линии" партии и ее "генерального секретаря". Карьеристы с их тончайшим чутьем ловить колебания партийного барометра, приспо­собленцы с их удивительным даром применяться к любо­му месту, конъюнктурщики с их гениальным умением сбывать старые и приобретать новые акции на партийной бирже, – все двинулись в поход против собственной со­вести, чести и простой порядочности, чтобы завоевать свои права под восходящим "солнцем Сталина". Объяв­ленная "генеральная чистка" не только в партии, но и во всех частях государственной машины (в советском аппа­рате, профессиональных союзах, в армии) еще больше подогревала страсти людей из этой породы. Историчес­ким решением апрельского пленума Сталин накалил желе­зо докрасна. Теперь дело было за ковкой. И его аппа­рат ковал.

Когда через несколько дней после пленума и XVI пар­тийной конференции секретарь ЦК Каганович делал до­клад для теоретиков и пропагандистов партии в Комму­нистической академии, в зале собрания уже царила другая атмосфера, чем в декабре прошлого года. Да и Каганович меньше всего опровергал "теории" правых.

Партия политически похоронила правых на своем пленуме. Если о них нужно разговаривать, то только как о покойниках, но не в плане старой оппортунисти­ческой поговорки, что "о покойниках ничего не говорят или говорят только хорошее". Совершенно наоборот, о дрянных покойниках надо говорить только дрянь. Если мы сегодня говорим о них вообще, то в назидание тем скрытым врагам внутри нашей партии, идеологом кото­рых выступал Бухарин. Обращаясь к ним, мы говорим: не выходит, не вышел и не выйдет ваш номер. Партия железной метлой будет выметать вас из своих рядов. Ошибутся и те из них, кто подумает, что в горячих боях партии за строительство социализма в нашей стране, они постоят в тени до лучших времен. Таких мы будем брать за шиворот, подводить к огню и ставить перед выбором: или в бой за дело партии, или вон из партии Ленина.

Партия научилась читать душу своих членов по их де­лам. Кто начнет кривить душой в надежде обмануть партию, тех ждет глубокое разочарование. Когда же, раз­очаровавшись, они пощупают под собою почву – они ее не найдут: они окажутся на дне троцкистско-белогвардейского болота. В этом болоте найдется место для вся­кой сволочи. Приблизительно таким был академический язык Кагановича на собрании "коммунистических ака­демиков".

Вызывающий, угрожающий и победоносный тон речи свидетельствовал не столько об уже одержанной победе, сколько о наступающей новой главе в истории больше­визма. Об этой главе при гробовой тишине и подобо­страстно-напряженном внимании слушателей Каганович сказал:

– Наша партия сейчас сильна как никогда. Сильна тем, что она после смерти Ленина через ряд серьезней­ших потрясений и суровых испытаний, нашла, наконец, своего истинного, волевого и мужественного вождя. Вождь этот – товарищ Сталин!"

Слова эти были сказаны с таким подъемом, а на­пряжение на собрании было настолько высоким, что разрядка последовала автоматически – в зале раздались бурные аплодисменты. Какая ирония политической борьбы, какая сила политического хамелеонства! Еще несколь­ко месяцев тому назад тот же зал, при тех же слушателях, столь же бурно аплодировал одному появлению Буха­рина, а тому же Кагановичу вызывающе сорвал собра­ние. Теперь Каганович торжествующе мстил ему за это.

Каганович говорил долго, говорил с энтузиазмом, убежденно, говорил формулами лозунгов, когда напраши­вался на аплодисменты, языком протокола, когда кон­статировал величие Сталина, тоном приказа, когда оли­цетворял в Сталине партию. Приказ № 1 Кагановича для теоретического фронта гласил: за "культ Сталина!" За "культ Сталина" в партии, за "культ Сталина" в поли­тике, за "культ Сталина" в истории, за "культ Сталина" в стране. Конечно, этих слов не было, но смысл был этот. До сих пор было принято говорить о "коллеги­альном руководстве" партии, о "ленинском ЦК", о "вож­дях партии", об "учениках и соратниках Ленина". Отныне родилась новая формула: "вождь нашей партии т. Ста­лин" и никаких других "вождей нашей партии" нет! По­том родились и другие формулы (правда, значительно позже): не "партия Ленина", а "партия Ленина-Сталина", не "ученики и соратники Ленина", а "ученики и соратники Сталина", не "учение Маркса-Энгельса-Ленина", а "уче­ние Маркса–Энгельса–Ленина–Сталина", пока дело не до­шло до того, что Ленин оказался лишь "великим", а Ста­лин "гениальным".

Величие Сталина первоначально "открыли" три чле­на ЦК: Каганович, Молотов и Ворошилов и три человека на идеологическом фронте: Мехлис, Юдин и Митин. Эта последняя тройка и подхватила на собрании данный Кага­новичем приказ науке о возвеличении Сталина.

– До сих пор в широких кругах партии было при­нято думать, – заявил первый оратор в прениях Мехлис, – что основная тяжесть разоблачения теории и фи­лософии троцкизма лежала на т. Бухарине. Сейчас надо заявить со всей откровенностью, что это – легенда, созданная самими бухаринцами. Главным и единствен­ным теоретиком нашей партии после Ленина был и оста­ется т. Сталин. Сталину, и только ему, наша партия обязана разгромом всех теоретических позиций троцкиз­ма. Эклектику и схоластику Бухарину эта задача не толь­ко не была по плечу, но он за нее даже и не брался. Тео­ретическая мощь и марксистская глубина сталинского анализа могут быть сравнены только с гением Ленина. Чтобы развенчать искусственную легенду о Бухарине как о теоретике мы должны рассказать всей партии, каким великим теоретиком она располагает в лице т. Сталина. Нам всем известна исключительная скромность т. Стали­на, когда мы начинаем говорить о его личных заслугах и личных качествах. Точно так же мы знаем, что т. Ста­лин не терпит не только саморекламы, но и всякой ре­кламы о нем. Мы, большевики, и не собираемся делать рекламу в интересах создания новой фальшивой "леген­ды". Мы только доводим до сведения партии тот ве­личайшей важности исторический факт, который тща­тельно скрывали от нее бухаринцы: Сталин является единственным теоретическим преемником Ленина. Партия должна, наконец, знать эту правду даже через голову ста­линской простоты и скромности, так как он принадлежит партии, так же как партия принадлежит ему!

Так говорил Мехлис о Сталина как о теоретике, о том Сталине, который еще года два тому назад, будучи выставлен кандидатом в члены этой же Коммунисти­ческой академии, был почти единогласно забаллотирован "за отсутствием у т. Сталина специальных исследований в области марксизма".

Читатель легко догадается, что новый заместитель главного редактора "Правды" – Мехлис – скоро пере­стал быть таковым: "скромный" Сталин его назначил главным редактором! Юдин и Митин предложили в своих выступлениях пространный "издательский план" для ра­ботников "теоретического фронта". План предусматри­вал разработку и издание новых философских работ на тему о том, "как Сталин поднял марксизм на новую, высшую ступень". Потом "пошла писать губерния" – экономисты наперебой доказывали, что Сталин разрабо­тал основы "политической экономии социализма" (Леон­тьев, Островитянов, Варга, Лаптев и др.), историки нашли в работах Сталина ключ к пониманию истори­ческого процесса всего человечества (Минц, Панкрато­ва, Кин, Кнорин и др.). Философы поражались "глубиной и универсальностью сталинского диалектического мето­да" (те же Митин, Юдин, Ральцевич, Розенталь, Кон­стантинов и др.). Словом, Каганович произвел Сталина в действительного "вождя партии", констатируя смысл происшедшего в ЦК переворота, а коммунистические "академики" произвели его, хотя и задним числом, в сан непогрешимого и вездесущего академического бога!

Так началось рождение новой славы или новой "ле­генды". Люди создавали себе бога воистину по образу и подобию своему. Именно создавали, а не открывали. При всем напряжении моих скромных способностей и при искреннем желании постичь смысл происходящего – это мне решительно не давалось. Что Сталин как тео­ретик – пустое место, было мне совершенно ясно. Что
его могут сравнивать в этой области с Бухариным толь­ко люди, никогда не читавшие ни Сталина, ни Бухарина, – было тоже ясно. Но так как здесь сидели не простецы с какой-нибудь Камчатки, а "коммунистические акаде­мики" Москвы, надо было искать другого объяснения.
Тогда этого объяснения я не находил. Оно далось мне значительно позже. Та новая "партия в партии", кото­рая выросла за годы после смерти Ленина, нуждалась в новом боге, в таком боге, который, будучи их "образом и подобием", воплощал бы в себе их многогранные инте­ресы – как в одном монолите, их субъективную волю к действию – в собственном лице, их морально-этический
нигилизм в политике – в личной аморальности, их жаж­ду к властвованию – в своем бездонном честолюбии.

Этим новым людям нужен был новый бог не меньше, чем самому богу нужны были эти люди. Поэтому со­вершенно неважно, как этот бог будет именоваться – Петров, Иванов или Джугашвили. Им нужен только та­кой бог, о котором каждый из них может сказать: "Я не Сталин, но в Сталине и я". Чтобы с таким же успехом Сталин мог сказать каждому из своих адептов – "Я не ты, но в тебе и я". Если бы члены этой новой партии отняли у Сталина все, что принадлежит им, то от Ста­лина остался бы лишь один Джугашвили, сын грузин­ского сапожника, который не умеет делать даже сапоги. Понятно, что такой Джугашвили не был бы нужен нико­му, меньше всего реалисту Кагановичу и фанатику Юди­ну. В этом смысле Сталин – инструмент среды, а не среда – его инструмент. Это ни в какой мере не озна­чает умаления личных качеств Сталина. Но они не ле­жали в тех областях, в которых их "находили" его сто­ронники – в области теории, философии, политэконо­мии. Они лежали как раз в другой области – в имму­нитете Сталина ко всяким теориям, в. изумительной мо­заике его криминальных возможностей, в железной целе­устремленности его волевого мозга, в абсолютном от­сутствии морального тормоза. Расшифровку этих форму­лировок я дал в предыдущем изложении. Все это должно явиться ответом на другой совершенно естественный вопрос – почему результат выборов нового бога при­шелся именно на Сталина, а не на Троцкого, Зиновьева, Бухарина или какого-нибудь другого "Иванова".

Да, будучи инструментом среды, Сталин жестоко расправляется время от времени и с этой средой, дей­ствуя, как он сам признавался, по завету Лассаля: "Пар­тия укрепляется тем, что самоочищается". Но это – са­моочищение среды от собственного балласта по "волчь­ему закону" – здоровые едят слабых, отстающих, ною­щих или путающихся между ногами. Поэтому-то и жесто­кость бога воспринимается средой как величайшая ми­лость. Но поступи бог иначе – он сам будет съеден...

Вернемся к собранию. Оно тянулось до поздней ночи. Выступило до трех десятков людей, но не было ни одного критического выступления, ни одного "коварного" вопро­са. Все выступавшие сходились в том, что "теоретический фронт" страшно отстает от требований партии в "ре­конструктивный период" и что в силу сознательной фаль­сификации школой Бухарина марксизма-ленинизма внима­ние теоретического фронта было отведено в сторону от конкретных задач по строительству "фундамента социа­лизма в нашей стране". Собрание признало правильным постановление о перестройке работы Коммунистической академии, пересмотре программы исследовательских ин­ститутов и высших школ по общественным наукам в духе доклада Кагановича и постановления апрельского пленума. Приняли и план Мехлиса–Юдина–Митина – при­ступить к подготовке публикации теоретических работ о том, как "Ленин и Сталин подняли на высшую ступень" учение Маркса–Энгельса о коммунизме и пролетарской революции. Это, однако, не означало, что на собрании не было идейных бухаринцев, но они безнадежно мол­чали. И только когда было принято приветствие "гене­ральному секретарю ЦК ВКП(б) товарищу Сталину", кто-то из них крикнул:

– Предлагаю принять приветствие и председателю Совнаркома товарищу Рыкову.

Председательствующий Ярославский без смущения ответил:

– Вы опоздали, собрание объявляю закрытым! Болельщик Рыкова действительно "опоздал": мы только что похоронили именно Рыкова, хотя он все еще оставался формально главой правительства.

XX. ПОДОЛЬСКОЕ СОВЕЩАНИЕ

Удивительным человеком был этот Сорокин. Ни­когда я его не видел таким торжествующим, как в те дни, в дни победного шествия аппаратчиков, быстрой переориентировки приспособленцев, жадной хватки пар­тийных карьеристов. Я ожидал, что победа сталинцев в ЦК, позорная капитуляция Коммунистической академии перед Кагановичем, "разброд" и "шатания" в бухаринской школе в ИКП, полный триумф Мехлисов и Юдиных на "теоретическом фронте" окончательно доконают и Сорокина.

Мы с ним провели вместе первомайские праздники. Потом в конце мая собрались к какому-то его другу, который жил где-то вне Москвы, но Сорокин нарочно не говорил куда и к кому мы поедем, намеренно возбуж­дая во мне любопытство, а я так же намеренно не спра­шивал.

– Как теперь дела, Иван Иванович?

Сорокин сразу ответил:

– Лучше бывает, но редко!

– Но ведь кругом катастрофа, Иван Иванович, – недоумеваю я.

Сорокин делает удивленное лицо, впивается в меня своими проницательными глазами, словно ожидая от меня страшной вести об этой неизвестной ему катастрофе.

– Да ведь наших бьют повсюду, – поясняю я.

В ответ Сорокин залился знакомым мне смехом, так что я даже на мгновение подумал, что это, вероятно, "не наших бьют", и что, может быть, "наши" вообще "не наши". Когда же Сорокин, успокоившись, спросил:

– Кого же ты считаешь "нашими"? – я, не заду­мываясь, ответил в его же тоне:

– Разумеется, Кагановича и Юдина!

Сорокин сделался мрачным, как будто я произнес не имена известных ему людей, а какой-нибудь нечисти. Потом медленно встал, подошел к умывальнику, плю­нул в него, и, заложив руки назад и слегка нагнувшись, начал шагать по комнате, рассуждая вслух:

– Да, политика, как и пространство, не терпит пустоты. В верхах партии зияющая пустота. Сталин вынужден ее заполнять мнимыми величинами вроде Ка­гановичей и Юдиных, беря все, что есть в партии идеали­стического, под аппаратный контроль. Я слышал о вы­ступлениях Кагановича и прочих в Комакадемии. Слы­шал, как Сталин стал и "великим вождем" и "мудрым
теоретиком". Но трагедия заключается в том, что ни Каганович, ни Мехлис не верят, абсолютно не верят в то, что сами говорят о Сталине, начиная возносить его. Юди­ны – это просто дурачье с претензиями на "ученость". Как политики они попугаи, а как "ученые" – мастера сводить цитаты из Маркса с цитатами из Ленина. Ни одной оригинальной мысли, ни одного живого слова не ждите от них даже о Сталине. Эти люди созданы, чтобы мыслить цитатами и говорить штампами.

– Как ты оцениваешь итоги пленума? – нетерпе­ливо прерываю я Сорокина.

– Подожди. К этому я и веду речь. Угрозы Кагановича расправиться со старыми революционерами и объяв­ ленная чистка во всей партии приближают нас к развязке.

– Развязка состоялась!

– Неправда.

– Как это неправда, если Бухарина и Томского вышибли с постов, а Рыков оставлен за "разоружение".

– Рыков тоже будет вышиблен. Но не забудь, что ЦК находится под грозным контролем человека, который сильнее всех Кагановичей, вместе взятых, – это русский мужик. Его вышибить не удастся ни "храбростью" Ка­гановича, ни цитатами Юдина, ни "мудростью" Сталина.

Апрельский пленум постановил закрепостить его второй раз. В этом – исторический смысл пленума. Но удастся ли это? Сомнительно, если мы доберемся до XVI съезда.

– Если не доберемся... – спрашиваю я.

– Тогда второе закрепощение крестьянства явится причиной гибели советской власти, а идеи социализма будут дискредитированы на русской земле во веки веков...

Сорокин не считал, что правые потерпели оконча­тельное поражение. Он восхищался мужественной и последовательной линией Бухарина и Томского на пленуме. Был доволен на этот раз также Углановым и Котовым, а о Стэне выразился очень коротко – "умница", слово, которое означало в его устах высшую похвалу. Усло­вием оставления правых на их постах было признание ими "генеральной линии". Только один Рыков ее отчасти признал. Сталинцы за это его и оставили "условно". Зато, несмотря на всю предварительную подготовку и многочисленные "требования с мест", сталинцы и Сталин не осмелились вывести правых из Политбюро и ЦК.

– Более того, – говорил Сорокин, – сейчас же после пленума Сталин поехал к Рыкову и всю ночь пил с ним "рыковку", говоря о своей дружбе к нему и любви к Бухарину. Победители так не поступают. Но если Ста­лин возомнил себя "рыцарем без страха и упрека", то имеется основание бояться новой подлости с его сторо­ны. В умении маскировать эту подлость преданностью друга и добропорядочностью человека он доходит до ге­ниальности. Не разгадают наши этой двойственной на­туры Сталина и сталинцев, тогда наступит развязка...

– Два десятилетия находиться со Сталиным в неле­гальной партии, в решающие дни проводить вместе с ним революцию, десять лет заседать после революции за одним столом в Политбюро и после всего этого не знать Сталина, – это уже действительно развязка, – говорю я.

Сорокин заметно оживляется. Я вижу, что он дово­лен тем, как я нарочно заострил и утрировал вопрос о "развязке". Он хочет только, чтобы я был последова­телен. Он меня толкает к этой последовательности. Во­просы сыплются за вопросами. Когда я начинаю фаль­шивить, он ловит меня на полуслове, язвит, издевается или бросает короткие фразы:

– Ты попугайничаешь!

– Ты повторяешь чужие слова!

– Ты так говоришь, но не думаешь!

Именно потому, что Сорокин ловит меня на неправ­де, я выхожу из себя. Это как раз и радует его. Он на­ступает еще больше, а я еще больше злюсь. Сорокин преспокойно продолжает свою прогулку по комнате, но потом вдруг останавливается, поворачивается ко мне и резко спрашивает:

– Ты веришь в подлость Сталина?

– После информации "Генерала" я в ней и не ду­мал сомневаться.

– Тогда запомни – при прочих равных условиях в политике преуспевают только подлецы.

– Но тогда тем более развязка уже состоялась, – делаю я новый вывод.

– Вот тут ты и ошибаешься. Развязки нет. Сталин исподтишка подкрадывается к ней. Но его можно пре­дупредить и по-сталински, то есть ответить на подлость подлостью, и профилактически, то есть хирургическим ножом.

После последних слов Сорокин вопросительно по­смотрел на меня. Я продолжал молчать. Но слова "хи­рургический нож" острием врезались в мое сознание. Сорокин сделал паузу, как бы давая мне время перева­рить сказанное.

– Государственный переворот не есть контрреволю­ция, – поясняюще продолжал Сорокин, – это только чистка партии одним ударом от собственной подлости. Для этого не нужен и столичный гарнизон Бонапарта. Вполне достаточно одного кинжала советского Брута и двух слов о покойнике перед возмущенной толпой фа­натиков: "Не потому я Цезаря убил, что любил его меньше,
но потому, что я любил Рим больше!".

Сорокин еще раз сделал паузу, на этот раз более длинную. Я продолжал хранить молчание, но то красно­речивое молчание, которое выдавало меня с головой.

– Ты чего побледнел, будто только что убил Ста­лина? – дергает он меня за плечо.

Я молчу. Сорокин продолжает:

– Каждый друг – потенциальный Брут, но чтобы стать Брутом римского класса, надо уметь забыть свое прошлое, ненавидеть свое настоящее и отказаться от своего будущего, во имя вечного и бессмертного – во имя своего Рима. Ни одна страна не богата такими Бру­тами, как наша. Только надо их разбудить. Но тот Брут загубил Рим, а наш спасет его. И в этом бессмертное величие советского потенциального Брута.

Сорокин развил эту тему еще дальше и глубже, бес­пощадно откидывая воображаемые контраргументы. Я чувствовал, что он, по обыкновению, убеждает не меня, а самого себя в своей правоте. Однако мысль о насиль­ственном дворцовом перевороте против Сталина сама по себе не была новой, особенно среди молодежи, но лидеры правых были решительно против этого. Помню, как накануне XVI съезда на квартире Сорокина собралась группа "неразоружившихся оппортунистов". Был пригла­шен и Бухарин. Бухарин был в веселом настроении, шу­тил со всеми, как будто это не его, а Сталина собирают­ся хоронить на XVI съезде. Вся идиллия была нарушена неприятным вопросом:

– Николай Иванович, когда жизнь подтвердила ва­ши самые мрачные прогнозы во всех отраслях внутрен­ней политики, а крестьяне, доведенные до отчаяния, про­голосовали за вас своей кровью, неужели после всего это­го вы собираетесь на XVI съезде голосовать за Сталина?

С лица Бухарина исчезла притворная веселость, на­игранное хладнокровие и маска политического индиффе­рентизма. Вероятно, такие вопросы в последние месяцы задавали ему не раз. Столь же вероятным казалось и то, что у Бухарина на такие и им подобные вопросы никакого удовлетворительного ответа не было. Он нахо­дился в положении полководца, который, блестяще вы­играв генеральное сражение, предлагал противнику соб­ственную капитуляцию, так как не знал о своей победе.

– Атаки против сталинцев сверху не увенчались ус­пехом. Линия партии может быть выправлена только снизу, – вот все, что мог сказать Бухарин.

– Но в том-то и дело, что партии нет, а есть аппа­рат, против которого бессильны и членские билеты ни­зов, и крестьянские вилы в деревне, – вмешался Сорокин.

– Мораль? – спросил Бухарин.

– Хирургия! – ответил Сорокин.

Наступила та напряженная тишина, которую прилич­но нарушать только при веском аргументе. Такого аргу­мента не нашлось сразу даже у Бухарина. Мы продол­жали молчать. Бухарин почувствовал, что он должен ответить.

– Нож в руках неосторожного хирурга может вме­сте с язвой поразить и жизнь молодого организма, – сказал он, наконец.

Сорокин сразу отвел аргумент:

– При смертельной язве такая операция явится только актом высокой милости к самому организму.

Вновь наступила тишина. Но нарушить ее пришлось опять-таки самому Бухарину. Теперь он начал издалека.

– В нашей революции, – говорил Бухарин, – надо различать две стороны – преходящую форму прави­тельственной верхушки и постоянное содержание соци­ального строя. Идеалы социализма и социальной спра­ведливости, во имя которых мы совершили революцию, не могут быть принесены в жертву межгрупповой борь­бе в верхах партии. Неумелое управление великолепной машиной вовсе не говорит о пороках самой машины. Нелепо разбивать эту машину лишь бы убрать водителя.

Бухарин прочел Сорокину и нам почти часовую лек­цию в этом духе. Стало ясно, что хотя Бухарин и не со­бирался предложить Сталину "торжественную капитуля­цию" на XVI съезде, но не думает вернуться к своим прежним атакам против "водителя".

Острота внутрипартийной борьбы дошла до такой грани, за которой у оппозиции была только одна пер­спектива – обращение к народу, а народ был против всей существующей социальной системы ("машины"). У меня создалось впечатление, что Бухарин боится этого народа не меньше, чем Сталин. Идеолог советского кре­стьянства с его вернейшим лозунгом – "обогащайтесь!" – словно испугался, как бы это крестьянство не объяви­ло его своим "Пугачевым". Ни Бухарин, ни его друзья на это органически не были способны.

Вернусь к теме. Мы выехали из Москвы довольно поздно, но уже через час прибыли к месту назначения – в Подольск. Направились на квартиру, которая была приготовлена для нас. Принял нас пожилой интеллигент­ный человек высокого роста, худощавый, черный, с укра­инским выговором, но с немецкой фамилией. Потом я узнал, что это был старый "железнодорожник", член коллегии Народного комиссариата путей сообщения. Здесь мы застали и "Генерала". Ночью Сорокин и "Ге­нерал" ушли с "железнодорожником" куда-то, а я лег спать. Утром, когда меня вызвали к завтраку, я нашел уже довольно большое общество, в том числе некоторых наших друзей из Москвы. Общество собралось в день рождения члена ЦКК Виктора. Юбиляр Виктор был до­вольно известным человеком в партии. Его пригласили сюда из Москвы для "чествования", так как свою рево­люционную работу он начал здесь. Но "чествование" было официальной "легендой". На самом деле это было совещание представителей разных московских групп, поддерживающих правых лидеров или связанных с ними. Совещание было посвящено итогам пленума ЦК и XVI конференции партии и задачам оппозиции в связи с под­готовкой XVI партийного съезда. Главным докладчиком был сам Виктор, который участвовал на пленуме и на XVI конференции. Я его видел впервые, но много раз слышал его имя и знал, что он занимает крупное положение в пра­вительственном аппарате. Он очень мало говорил о том, что происходило на пленуме, зато подробно осветил всю закулисную борьбу аппаратчиков против правых, глав­ным образом по линии советского аппарата и ЦКК.

– После всего того, что произошло, – говорил Виктор, – мы поставлены перед дилеммой: либо мы сдаемся на милость Сталина и его группы, тогда мы не­сем одинаковую ответственность вместе с ними за ги­бель революции, либо мы переходим от пустых декла­раций к более действенным формам борьбы, тогда есть серьезные шансы на спасение революции и страны. Если нам удастся через голову аппаратчиков доложить нашу программу партии и народу, то наши старания увенча­ются полным успехом. На возможные возражения, – продолжал Виктор, – что при выборе второго пути мы рискуем быть политически и, вероятно, физически изолированными, как это случилось с троцкистами, я отвечаю: изолированы мы будем и в том случае, если бы мы встали на первый путь, на путь капитуляции. Это только вопрос времени. Кто утверждает обратное, тот не знает ни опыта истории, ни логики политической борьбы, ни, конечно, натуры Сталина. Но лучше созна­тельно погибнуть в борьбе за правое дело, чем кончить жизнь самоубийством в качестве жалких капитулянтов. Каждый из присутствующих должен разрешить эту ди­лемму, полностью сознавая риск, на который он идет. Да, шансы наши серьезные, но и риск велик. Кто спо­собен во имя шансов победы рисковать своей головой, тот уже по крайней мере не рискует одним – потерей чести революционера.

Виктор говорил убедительно и с пафосом, как, может быть, говорил в те годы, когда он рисковал головой перед другой полицией, перед царской. Именно его ре­путация бесстрашного революционера в прошлом прида­вала вес и значение каждому его слову. Прения тоже были на этот раз серьезные и деловые. Предстояло решить два вопроса – продолжать ли борьбу против сталин­ского крыла в партии, если да, то в каких формах и при помощи каких методов. На первый вопрос у всех был один ответ – продолжать. По второму вопросу взгляды значительно расходились. Эти взгляды, по существу, воспроизводили противоречия, существовавшие среди ли­деров оппозиции по этому вопросу. Там были "активи­сты" – сторонники решительных действий (Бухарин, Томский, Угланов, Розит, Михайлов и др.), "пассивисты" – сторонники выжидательного бездействия", как выра­зился бы Троцкий (Рыков, Котов, Куликов, Уханов, Енукидзе и др.). Виктор принадлежал к "активистам". Из моих друзей таковыми несомненно были Сорокин, "Генерал" и отчасти Резников. Зинаида колебалась, а "Нарком" был и "пассивистом" и оппортунистом одно­временно.

Первым выступил "Генерал". Поддержав тезис до­кладчика о переходе к активным формам, он попросил Виктора "раскрыть скобки" вокруг этой формулы. Почти в том же духе выступило два-три человека. "Пассивисты" выжидали, пока не будут "раскрыты скобки". Сорокин и раскрыл их, предложив план активного действия. "План Сорокина" предусматривал:

1. Составление детально разработанной программы требований оппозиции к съезду партии.

2. Требование создать Оргкомитет по созыву экстрен­ного съезда, на который избираются путем прямых и тайных выборов.

3. Задачи съезда – не принятие каких-либо решений, а избрание межпартийного центра для проведения рефе­рендума во всей партии по программе оппозиции и по политике сталинской группы.

Сорокин указал, что его план вовсе не противоречит уставу партии, а наоборот, вытекает из него, предусмат­ривающего создание Организационного комитета рядом с ЦК для созыва экстренного съезда, в случае, если ЦК отказывается от созыва его или если в самом ЦК нет твердого большинства или же ЦК считает нужным опро­сить партию о правильности своей политики.

– Если Сталин отклонит ваш план, а он его, ко­нечно, отклонит, – тогда что же делать? – спросил
кто-то.

– Тогда созвать его через голову Сталина, – отве­тил Сорокин.

Виктор одобрительно наклонил голову, "Генерал" бросил реплику – "правильно!", а незнакомец, который задал вопрос, сделал кислое лицо. Он тоже несомненно был "пассивистом".

Резников по существу поддерживал Виктора и "план Сорокина" при условии, если он будет принят всеми ли­дерами оппозиции.

Последним выступил тот, который задал вопрос Со­рокину. Он считал, что время для активных действий неподходящее. Он полагал, что Сталин сам сломает себе шею без всякого усилия с нашей стороны и именно тогда, когда он вновь приступит к проведению своего плана принудительной коллективизации. Поэтому, критикуя политику Сталина в рамках "легальности", надо вы­жидать развития событий. Как и надо было ожидать, "Нарком" его поддержал.

Виктор подвел итоги совещания в духе активного действия и безоговорочно поддержал "план Сорокина" (по всей вероятности, он был и соавтором его). Было решено большинством, без формального голосования, принять "план Сорокина", довести его до сведения лиде­ров оппозиции. Тут же был намечен и состав програм­мной подкомиссии совещания (комиссия должна была быть назначена в руководящем центре).

Если план Сорокина в отношении требований к ЦК был принят более или менее безболезненно, с той оговор­кой, которую сделал Резников, то предложение Виктора о создании организационной подкомиссии вызвало явный раскол. Виктор, поддержанный "Генералом" и Сороки­ным, полагал, что для координации усилий самостоя­тельно действующих оппозиционных групп в Москве и вне столицы надо учредить постоянную организационную подкомиссию, по аналогии с программной подкомиссией. Резников, поддержанный рядом участников, в том числе и "железнодорожником", в резкой форме отверг это пред­ложение. Его аргументы сводились к тому, что создавая постоянную организационную комиссию, мы даем самый опасный козырь в руки сталинцев. Нас будут обвинять в создании фракции внутри партии и этого будет достаточ­но для нашего немедленного разгрома, даже без обсуж­дения и дискуссии по нашей политической платформе.

– Вы знаете, – убеждал Резников, – что судьба всех фракций в нашей партии, безотносительно к их пра­воте или неправоте, была одна – политическая изоляция. Мы не должны сознательно идти навстречу этой изо­ляции.

– Боишься волков – не ходи в лес, – заметил "Ге­нерал".

– Но отсюда только одна мораль, – ответил Рез­ников, – прежде чем двигаться в лес со стаями волков, нужно сначала вооружиться.

– Писаниной? – презрительно спросил "Генерал".

Резников с раздражением продолжал речь:

– Если вы считаете наши сформулированные поли­тические требования, которые мы думаем довести до сведения всей партии, простой писаниной, тогда я отка­зываюсь понять, почему мы вообще собрались сюда! Эти требования могут быть поданы и без создания отдельной фракции внутри партии. Никто так не заинтересован в оформлении нас в отдельную фракцию, как сам Сталин. На расправу с фракциями у него есть законный мандат предыдущих съездов партии, который подписывали и мы с вами. Но политические требования определенной части партии и ее ЦК в рамках легальности и устава лишают сталинцев возможности поступать с нами как с антипар­тийной фракцией. Я полагаю, что так будет не только целесообразнее, но и гораздо спокойнее.

Сорокин, который с великим нетерпением ожидал окончания речи Резникова, попросил слова. В комнате воцарилась тревога. Тревожен был и председатель Вик­тор, который, предупреждая возможные резкости со стороны Сорокина, дипломатически попросил его гово­рить коротко и только по существу обсуждаемого во­проса.

Сорокин принял совет председателя. Речь его не была резкой. Он не соглашался с Резниковым насчет фракции. "Как бы мы себя ангельски ни вели в "рамках легальности", – говорил он, – Сталин и аппарат объ­явят, да и уже объявляют нас "антипартийной фракцией". Надо быть очень низкого мнения о Сталине, если Резни­ков думает, что он имеет дело с "генеральным секрета­рем" партии, который влюблен в "устав" своей партии. Сталин – это аппарат над партией. С этим аппаратом можно бороться и побороть его лишь на том же пути: созданием антисталинского аппарата внутри партии. Обосновав этот свой тезис ссылками на то, как создава­лась сама сталинская фракция в партии, Сорокин сказал несколько слов и лично Резникову.

– Как человеку, мне вполне понятны доводы Резни­кова о спокойствии, но как революционеру, они для меня неприемлемы. Резников, конечно, неправ. Прав был только один Прутков: "Спокойствие многих было бы надежнее, если бы дозволено было относить все неприят­ности на казенный счет".

Председатель невольно улыбнулся, но присутствую­щие сдержанно отнеслись к афоризму Пруткова–Сороки­на. Резников вообще никак не реагировал. Наоборот, мне казалось, что он был очень доволен, что так легко отде­лался от Сорокина. Но Сорокин был уже наказан: сове­щание отвергло предложение Виктора о создании органи­зационной комиссии. Виктор оставил за собою право вернуться к нему "в более подходящих условиях".

Поздно вечером мы вернулись в Москву.

XXI. КОМИНТЕРН – СЕКТОР "КАБИНЕТА СТАЛИНА"

На титульном листе членского билета ВКП(б) до роспуска Коминтерна значилось на самом верху: "Проле­тарии всех стран, соединяйтесь!" В середине: "Партийный билет". В самом низу: "ВКП(б) – секция Коммунисти­ческого Интернационала". Со второго конгресса Комин­терна, когда были приняты знаменитые ленинские "двад­цать одно условие" приема и пребывания иностранных партий в Коминтерне, нижние строки советского парт­билета были юридическим анахронизмом. Не ВКП(б) была секцией Коминтерна, а сам Коминтерн был секцией ВКП(б), вернее, международным отделом ЦК. Создание Коминтерна подготавливалось Лениным еще в годы пер­вой войны из кругов так называемых "левых циммервальдцев", куда входили все крайние левые из существую­щих западных социал-демократических партий. Это были те элементы, которые, подобно русским большевикам и немецким "независимцам" (позднее – "спартаковцам"), стояли на интернационалистических позициях и поддер­живали ленинский лозунг "превращения империалистиче­ской войны в войну гражданскую". Самые настойчивые попытки Ленина еще во время войны создать "III Ком­мунистический Интернационал" не имели успеха. Победа большевиков в России в октябре 1917 года резко изменила положение. Теперь были налицо не только политико-моральные условия (победа ленинской тактики и страте­гии), но, главное, были налицо условия материальные. С большой настойчивостью и еще с большей гарантией успеха Ленин вновь поставил на повестку дня создание Коминтерна на деньги советской России. По иронии истории получилось как раз противоположное тому, что Троцкий пророчил в 1906 году, когда писал66 (66 Наша революция, 1906.):

"Без прямой государственной поддержки европейского пролетариата русский пролетариат не сможет удержаться у власти и превратить свое временное господство в дли­тельную социалистическую диктатуру".

Ленин доказал обратное – можно создать мировое коммунистическое движение при государственной под­держке коммунистической России. Весьма показательно, что первое решение создать Коминтерн было принято не ЦК партии, а самим советским парламентом – ВЦИК. Так, 24 декабря 1917 года ВЦИК выносит постановление о посылке за границу делегации (от большевиков – Бу­харин, Радек, Берзин, Коллонтай; от левых эсеров – Устинов и Натансон) с целью "...предпринять подготовительные шаги к созыву международной конференции представителей левого кры­ла Интернационала, стоящих на точке зрения советской власти о необходимости борьбы против империалисти­ческих правительств внутри каждой из воюющих стран"67 (67 "Известия ЦИК". 24. 12. 1917, № 260.).

Делегации этой, конечно, не удалось пробраться за границу, но в январе-феврале в Петрограде состоялось международное совещание левых, которое постановило68 (68 "Правда", 24.01.1918, 6.02.1918):

"Международная социалистическая конференция дол­жна быть создана при следующих условиях:

1. Согласие организаций и партий встать на путь революционной борьбы против "своих" правительств за немедленный мир.

2. Поддержка Октябрьской революции и Советской власти".

Вот только таким заграничным партиям и кадрам советская власть оказывала щедрую "государственную помощь". Они и являлись одним из резервуаров, откуда большевики черпали людей III Интернационала. Не менее важным был и другой резервуар Коминтерна, бывшие военнопленные в России: немцы, австрийцы, венгры, ру­мыны, чехи, словаки, болгары и др. Сейчас же после Февральской революции 1917 года большевики повели среди военнопленных энергичную пропаганду "коммуни­стического воспитания", а после Октябрьской революции из этих групп военнопленных, организованных по языко­вому принципу, была создана "Федерация иностранных групп" коммунистов при ЦК ВКП(б). В "Федерацию" входило до девяти групп (в том числе и "свободные ино­странцы", как, например, "Англо-американская группа"). Она возглавлялась пресловутым Бела Куном. Этому ре­зервуару коммунизма Ленин придавал исключительное значение. В отчете на VIII съезде партии (1919 г.) он го­ворил69 (69 Ленин. Соч., т. 29, 4-е изд., стр. 140-141.):

"Я должен обратить внимание на отчет о деятельно­сти федерации иностранных групп... я должен сказать, что здесь замечается настоящая основа того, что сделано нами для III Интернационала. Третий Интернационал был основан в Москве на кратком съезде, подробный отчет о котором сделает тов. Зиновьев. Если в короткий срок мы могли так много сделать на съезде коммунистов в Москве, то благодаря тому, что была выполнена ги­гантская подготовительная работа Центральным Комите­том нашей партии и организатором съезда тов. Свердло­вым. Велась пропаганда и агитация среди находящихся в России иностранцев и был организован целый ряд ино­странных групп. Целые десятки членов этих групп были целиком посвящены в основные планы и общие задачи политики в смысле руководящих линий. Сотни тысяч военнопленных из армий, которые империалисты строили исключительно в своих целях, передвинувшись в Венгрию, в Германию, в Австрию, создали то, что бациллы боль­шевизма захватили эти страны целиком (курсив мой. – А.А.). И если там господствуют группы или партии с нами солидарные, то это благодаря той, по внешности не видной и в организационном отчете (на съезде. – А.А.) суммарной и краткой работе иностранных групп в Рос­сии, которая составляла одну из самых важных страниц в деятельности Российской коммунистической партии, как одной из ячеек Всемирной коммунистической партии".

Из этих двух резервуаров – крайне левых представи­телей социалистических партий Запада и Азии и бывших военнопленных в России – Ленин и заложил основы ми­рового коммунистического движения на I конгрессе 2-6 марта 1919 года в Москве. На Конгрессе присутствовал 51 делегат. Представлены были следующие партии: ВКП(б), Коммунистическая партия Германии, Американская со­циалистическая рабочая партия, Циммервальдское левое крыло французских социалистов, Коммунистическая пар­тия Австрии, КП Венгрии, КП Польши, КП Финляндии, Шведская левая социал-демократическая партия (оппози­ция), Балканская революционная федерация (Болгария и Румыния), КП Украины, КП Латвии, КП Литвы и Бело­руссии, КП немецких колоний в России, объединенная груп­па восточных народов России. С совещательными голоса­ми на Конгрессе были представлены английская, француз­ская, шведская, чешская, болгарская, югославская комму­нистические группы, голландская с.-д. группа, американ­ская Лига социалистической пропаганды, туркестанская, турецкая, грузинская, азербайджанская и персидская сек­ции Центрального Бюро коммунистических организаций народов Востока; Китайская социалистическая рабочая пар­тия, Корейский рабочий союз и Циммервальдская комиссия.

I Конгресс принял решение о конституировании Ко­минтерна и его исполнительных органов – Исполкома и Бюро – и обсудил и принял к руководству програм­мные и тактические доклады русской делегации: Ленина, Троцкого, Зиновьева, Бухарина, Осинского. Конгресс за­крылся принятием "Манифеста Коммунистического Ин­тернационала пролетариям всего мира", который окан­чивался словами70 (70Первый Конгресс Коммунистического Интернационала. Протоколы. Петроград, 1921, стр. 189-190.):

"Под знаменем Советов, революционной борьбы за власть и диктатуру пролетариата, под знаменем III Интернационала, – пролетарии всех стран, соединяйтесь".

В состав Исполкома Коминтерна от ВКП(б) вошли Ленин, Зиновьев, Бухарин и Троцкий. С тех пор Бухарин состоял неизменным членом Президиума Коминтерна, выступая на всех его конгрессах с руководящими докла­дами. Сталин вошел в Президиум Коминтерна только после смерти Ленина (1925 г.), но раз войдя, он по-своему, по-сталински основательно приступил и к его чистке от всего того, что в нем было действительно идейного и непродажного. Несправедливо и просто наивно думать, что в Коминтерн с начала его организации вошли или входили лишь одни наемники и "агенты Москвы". В таких, конечно, как при всякой подобной комбинации, недостатка не было. Однако здесь были и старые ветера­ны международного рабочего движения, желавшие видеть в русской революции начало той социалистической эры на земле, задачам осуществления которой они себя посвя­тили. Были и молодые энтузиасты, которые и всерьез поверили в "освободительную миссию" русского Октября. Тех и других ожидало глубокое разочарование. Иностран­ные коммунистические партии и III Интернационал фак­тически были сведены к роли секции ЦК РКП(б). Если при Ленине все еще существовала "местная автономия" иностранных партий, то при Сталине и такая автономия стала чистой фикцией. Параллельно чисткам в ВКП(б) Сталин беспощадно чистил и Коминтерн от всех, кто слепо и беспрекословно не подчинялся диктатуре "Каби­нета Сталина" в Коминтерне. После расправы с Троцким и Зиновьевым при помощи того же Бухарина в Комин­терне остались только те, кого можно назвать "агентами Москвы". После всего этого Сталину не представляло абсолютно никакой трудности развенчать славу Бухарина и по линии Коминтерна. Однако к решению и этой зада­чи Сталин подходил методически и предусмотрительно, начиная уже с 1928 года. Бухарину, главному руководите­лю Коминтерна (официально его титуловали "полит-секретарем" – после снятия Зиновьева ревнивый Сталин ликвидировал пост "председателя Коминтерна"), было поручено делать доклад о международном положении на VI Конгрессе Коминтерна (1928 г.). Бухарин составил те­зисы своего доклада в полном согласовании с установка­ми Политбюро, в том числе и самого Сталина, и разослал их делегациям в Исполкоме Коминтерна. Сталин решил, что теперь наступило время "прощупать" Бухарина и по линии Коминтерна. Сталин рассылает, в свою очередь, но без ведома Бухарина и без согласия Политбюро, "по­правки" к тезисам Бухарина, которыми он фактически дезавуирует Бухарина. Совершенно неожиданный и бес­прецедентный в практике Политбюро и Коминтерна по­ступок Сталина обескураживает Бухарина, но достигает цели в Коминтерне: оказывается, не Бухарин, а Сталин – теоретик большевизма, – таково сенсационное от­крытие, которое делают иностранные члены Коминтер­на. В чем был смысл "поправок" Сталина? Вдумываясь в эти поправки, я невольно вспомнил одну чеченскую пого­ворку – "если медведь хочет съесть собственного детены­ша, то он предварительно погружает его в лужу грязи, чтобы довести до неузнаваемости". Так поступил и Ста­лин. Прочитайте рассказ об этом самого Сталина71 (71И. Сталин. Соч., т. 12, стр. 20-23.):

"Делегации ВКП(б) (то есть Сталину. – А.А.) при­шлось внести в тезисы (Бухарина. – А.А.) около 20 поправок. Это обстоятельство создало некоторую нелов­кость в положении Бухарина... И вот... из делегации (то есть от Сталина. – А.А.) вышли, по сути дела, новые тезисы по международному положению, которые стали противопоставляться иностранными делегациями ста­рым тезисам, подписанным Бухариным... (курсив мой. – А.А.). Я хотел бы отметить четыре основные поправки, внесенные в тезисы Бухарина...

Первый вопрос – это вопрос о характере стабилиза­ции капитализма. У Бухарина выходило, что... капита­лизм реконструируется и держится в основном более или менее прочно... Второй вопрос – это вопрос о борьбе с социал-демократией. В тезисах Бухарина говорилось о том, что борьба с социал-демократией является одной из основных задач секций Коминтерна. Это, конечно, верно. Но этого недостаточно. ...необходимо заострить вопрос на борьбе с так называемым "левым" крылом социал-демокра­тии... Третий вопрос – это вопрос о примиренчестве в сек­циях Коминтерна. В тезисах Бухарина говорилось о необхо­димости борьбы с правым уклоном, но там не оказалось ни единого слова о борьбе против примиренчества (кур­сив мой. – А.А.) с правым уклоном... Четвертый вопрос – это вопрос о партийной дисциплине. В тезисах Бухари­на не оказалось упоминания о необходимости сохранения железной дисциплины в компартиях...".

Перечислив эти "убийственные" обвинения, Сталин патетически закончил эту часть своей речи на апрельском пленуме словами:

"Бухарина мы любим, но истину, но партию, но Коминтерн мы любим еще больше. Поэтому делегация ВКП(б) оказалась вынужденной внести эти поправки в тезисы Бухарина".

Я не хочу, чтобы у читателя создалось впечатление, что я стараюсь здесь реабилитировать Бухарина в его споре со Сталиным. Мне важно указать на своеобразные приемы Сталина в полемике с противниками. Сталин сознательно утрировал мысль противника, чтобы объ­явить ее ересью. Он намеренно разрывал ее на части, чтобы она потеряла всякий смысл. Там же, где ни то, ни другое не удавалось, он поступал просто: извольте, поче­му у вас не сказано о том, о сем, о третьем, о двадца­том?! Мне кажется, что Бухарин очень удачно и прямо в его собственном стиле ответил Сталину на том же VI Конгрессе, когда, оглашая свои злополучные тезисы и имея в виду "20 поправок" Сталина, заявил:

– Я не охватил всех вопросов, но недаром Кузьма Прутков сказал – "плюньте в глаза тому, кто скажет, что можно объять необъятное!"

Сталин, однако, не успокоился тем, что один раз дезавуировал Бухарина в самом Коминтерне. Надо было покончить со "славой" Бухарина, как теоретика ВКП(б) и Коминтерна, и в "братских партиях". За выполнение этой задачи взялись вернейшие оруженосцы Сталина: во Фран­ции – Торез, в Германии – Тельман, в Чехословакии – Готвальд. Тельман дошел до того, что публично крити­ковал доклад Бухарина на VI Конгрессе, тогда как в самом СССР еще не было произнесено ни одного слова по адресу Бухарина не только публично, но даже и на пленумах ЦК. Бухарин считался правоверным из правоверных. Разумеется, такой смелый поступок Тельмана поставил Бухарина в тупик. Он потребовал немедленно выслать из Москвы представителя Тельмана при президиуме Комин­терна – Неймана – и одновременно призвать к порядку самого Тельмана. Тогда Сталин решительно восстал против требования Бухарина. Более того – обвинил самого Бухарина в покровительстве правым в германской коммунистической партии. Но тут же выяснился и "се­крет" смелости Тельмана. Оказалось, что Сталин сам лично подготовил выступление Тельмана против Бухари­на, воспользовавшись тем, что Бухарин стоял за санкцию того переворота, который был произведен Эвертом и Герхартом после VI Конгресса против Тельмана в ЦК Германской коммунистической партии. Актом этого пере­ворота был нанесен тягчайший удар по сталинскому аппарату в Германии. Первый человек Сталина на Западе – Тельман – был обвинен в растрате партийных денег другом Тельмана – секретарем гамбургской парторгани­зации Витторфом и снят с поста председателя партии. Это было сделано решением большинства ЦК КПГ. Сталин возмущался72 (72 Там же, стр. 23-24.), что это большинство во главе с Эвертом и Герхартом "...отстранили Тельмана от руководства, стали обви­нять его в коррупции и опубликовали "соответствующую" резолюциюбез ведома и санкции Исполкома Коминтер­на... вместо того, чтобы повернуть руль и выправить по­ложение... Бухарин предлагает в своем известном письме санкционировать переворот примиренцев, отдать КПГ примиренцам, а т. Тельмана вновь ошельмовать в печати, сделав еще раз заявление о его виновности" (весь курсив в цитате мой. – А.А.).

Сталин и "повернул руль" – грубым диктатом Сек­ретариата ЦК ВКП(б) он провел решение Президиума Исполкома Коминтерна об отмене "переворота" в не­мецкой коммунистической партии, о восстановлении сня­того партией Тельмана на его постах и об отзыве в Моск­ву "в распоряжение Коминтерна" "примиренцев" из Берлина. Благодарный Тельман, как председатель самой крупной и самой авторитетной "секции" Коминтерна за границей, на X пленуме Исполкома Коминтерна в июле 1929 года ответил Сталину взаимностью: Тельман и его друзья внесли предложение об исключении Бухарина из Президиума Коминтерна – как "идеолога правого уклона".

То, что Сталин все еще не осмеливался делать по линии Политбюро, "иностранец" Тельман сделал по ли­нии Коминтерна. В апреле 1929 г. Бухарин был снят с поста политического секретаря Коминтерна, но не был отозван из Коминтерна.

Чем руководствовались Тельманы? Разбирали ли они по существу обвинения против Бухарина? Показал ли им Сталин заявление Бухарина от 30 января или "платформу трех" от 9 февраля? Конечно, нет. Дело и здесь обстояло точь-в-точь так, как это рассказано у И. Силоне о случае с Троцким.

Президиум Коминтерна обсуждал меморандум Троц­кого (о китайской революции) и на основании этого до­кумента исключил его из Коминтерна. Кроме русских членов, никто из иностранных членов Президиума Комин­терна даже и не видел документа, на основании которого судили Троцкого. Когда представители Италии Силоне и Тольятти захотели видеть документ Троцкого, прежде чем о нем судить, председательствующий Тельман совер­шенно хладнокровно ответил: "Мы сами не видели этого документа". Силоне, подумав, что он неправильно понял Тельмана, попросил его повторить свои слова. Тельман повторил слово в слово то же самое. Тогда Силоне, которого поддержал Тольятти, заявил, что документ Троц­кого, вполне возможно, и заслуживает осуждения, но не прочитав его предварительно, он не может его осуж­дать. Теперь вмешался в спор Сталин и, сославшись на незнакомство итальянских товарищей с внутренним по­ложением в СССР, предложил отложить обсуждение данного вопроса до следующего дня, а тем временем "проинформировать" итальянцев о положении дел. Эта роль "информатора" была поручена лидеру болгарских коммунистов Коларову. И Коларов сыграл ее превос­ходно. Пригласив к себе в отель "Люкс" Силоне и Толь­ятти, Коларов за чашкой чая изложил итальянцам весьма толково, хотя и несколько цинично, суть "внутреннего положения в СССР". Смысл его доводов сводился к сле­дующему: во-первых, я тоже не читал документа Троц­кого; во-вторых, если бы даже Троцкий прислал мне секретно этот документ, то я отказался бы читать его, ибо он, откровенно говоря, не представляет для меня интереса; в-третьих, мы не ищем исторической правды, а констатируем факт борьбы двух групп... за власть в Политбюро. В этой борьбе сила (большинство) на сторо­не Сталина, а потому мы поддерживаем именно Сталина, а не Троцкого73 (73"The God that Failed", ed. by R. H. S. Grossman, New York, Harper & Brothers, p. 114.).

Таков был смысл урока коммунистической полит­грамоты, который преподал Коларов Силоне и Тольятти.

XXII. КАПИТУЛЯЦИЯ ПРАВОЙ ОППОЗИЦИИ

Совершенно так же поступили в Коминтерне и с Бу­хариным. Сталин был и на этот раз силой. Поэтому Сталин был прав. Теперь руки Сталина были развязаны и по международной линии. Дни Бухарина в Политбюро были сочтены. Сверхосторожный в таких делах Сталин, однако, не спешил. Прошло семь месяцев после апрель­ского пленума и четыре месяца после исключения Буха­рина из Коминтерна, пока Сталин решился на созыв очередного пленума ЦК. Наконец, в ноябре 1929 года был созван новый пленум ЦК. Пленум обсудил два основных вопроса:

1. О коллективизации сельского хозяйства.

2. О группе Бухарина.

По первому вопросу было принято решение о форси­ровании коллективизации и об усилении "наступления на кулачество". Замечу тут же, что еще не было никакой речи о "сплошной коллективизации" и "ликвидации кула­чества", как "класса" на ее основе. Постановление по вто­рому вопросу, опубликованное впервые только в 1933 го­ду, гласило74 (74ВКП(б) в резолюциях... Москва, Партиздат, 1933, стр. 611-612.):

"Заслушав заявление тт. Бухарина, Рыкова и Том­ского от 12 ноября 1929 г., пленум ЦК ВКП(б) устанавли­вает следующие факты:

1. Авторы заявления, бросая обвинения апрельскому пленуму ЦК и ЦКК, что он будто бы поставил их в "не­равноправное положение", добиваются тем самым от партии "права" противопоставлять себя Политбюро, как равноправная сторона, "свободно" договаривающаяся с партией, т. е. добиваются легализации фракционной группировки правых уклонистов, лидерами которых они являются.

2. Товарищи Бухарин, Рыков и Томский, вынужден­ные теперь – после позорного провала всех своих пред­сказаний – признать бесспорные успехи партии и лицемерно декларирующие в своем заявлении о "снятии раз­ногласий", в то же время отказываются признать оши­бочность своих взглядов, изложенных в их платформах от 30 января и 9 февраля 1929 г. и осужденных апрель­ским пленумом ЦК и ЦКК, "как несовместимые с гене­ральной линией партии".

3. Бросая демагогические обвинения партии в недо­выполнении плана в области зарплаты и сельского хо­зяйства и утверждая, что "чрезвычайные меры" толкнули середнячество в сторону кулака, лидеры правых уклони­стов (тт. Бухарин, Рыков, Томский) подготовляют тем самым новую атаку на партию и ее ЦК.

4. Заявление тт. Бухарина, Рыкова и Томского в корне расходится с постановлением X пленума ИККИ, осудившего взгляды т. Бухарина, как оппортунистиче­ские, и удалившего его из состава Президиума ИККИ.

Исходя из этих фактов, пленум ЦК вынужден квали­фицировать новый документ тт. Бухарина, Рыкова и Том­ского от 12 ноября 1929 г., как документ фракционный, как фракционный маневр политических банкротов...

Отвергая, ввиду этого, заявление тт. Бухарина, Рыко­ва и Томского, как документ враждебный партии, и исхо­дя из постановлений X пленума ИККИ о т. Бухарине, пленум ЦК постановляет:

1. Тов. Бухарина, как застрельщика и руководителя правых уклонистов, вывести из Политбюро;

2. Предупредить тт. Рыкова и Томского, а также Угарова... что в случае малейшей попытки с их стороны продолжить борьбу против линии и решений ИККИ и ЦК ВКП(б), партия не замедлит применить к ним соот­ветствующие организационные меры".

Резолюция эта была выработана самим Сталиным, но оглашена Молотовым от имени "комиссии" по делу Бухарина75 (75 И. Сталин. Соч., т. 12, стр. 389.).

Кроме того, что сказано в этой резолюции пленума ЦК, в партийной литературе или оппозиционных публикациях не сохранилось никаких следов и об этом послед­нем совместном заявлении Бухарина, Рыкова и Томского от 12 ноября 1929 года. Однако даже беглый анализ резо­люции пленума дает возможность установить следующие два важнейших факта:

1. Правые продолжали стоять на точке зрения своего заявления от 30 января и "платформы" от 9 февраля 1929 года.

2. Правые требовали "равноправия сторон" (сталин­цев и бухаринцев). Последнее требование, безусловно, стояло в связи с "планом" Виктора и Сорокина, оглашен­ным на подольском совещании.

Что же касается указания резолюции на то, что пра­вые, говоря о "снятии" некоторых разногласий, задумали тактический маневр, то тут правда, вероятно, была на стороне Сталина.

Правые учитывали опыт борьбы с "левыми", кото­рую они вели вместе со Сталиным. Ведь это правые (Бу­харин, Рыков, Томский), по инициативе Сталина, не дали лидерам Объединенной оппозиции (Троцкому и Зиновье­ву) обратиться к XV съезду партии, исключив их из пар­тии за какой-нибудь месяц до открытия съезда (декабрь 1927 г.). Остальных во главе с Каменевым исключил из партии сам съезд, хотя бы потому, что их лидеры уже числились "во врагах партии". Эту же вполне оправдав­шую себя процедуру Сталин– Молотов– Каганович хотели применить сейчас к самим правым. Правые же не хотели дать для этого внешнего повода. Поэтому, не отказыва­ясь от своих программных взглядов, они маневрировали тактически. К этому их обязывали и серьезнейшие разно­гласия, существовавшие в низовой массе правых по пово­ду тактики ("активисты" и "пассивисты").

Маневр этот, однако, не удался. Бухарина вывели из Политбюро. Рыков, Томский и Угаров письменно, а дру­гие устно были предупреждены. То, что Сталин– Моло­тов– Каганович все еще не осмеливались, имея очевидную возможность, вывести из Политбюро заодно и Рыкойа с Томским, показывало их неуверенность в конечной побе­де. Еще более скандальным, а в истории большевизма и просто неслыханным, был другой факт: Сталин– Моло­тов– Каганович скрывали не только от страны, но и от собственной партии платформу правой оппозиции. И в этом, с точки зрения их собственных интересов, сталинцы были правы. Если бы, по примеру бывших оппозиций в ВКП(б) при Ленине и после него ("левая оппозиция", "новая оппозиция"), сталинцы допустили до огласки платформу правых, то вся страна из нее убедилась бы в том, что:

1. Правые против грабительской индустриализации за счет жизненного стандарта рабочего класса.

2. Правые против крепостнической коллективизации для "военно-феодальной эксплуатации крестьянства".

3. Правые против международных авантюр за счет жизненных интересов народов России.

Программа Троцкого, независимо от субъективных намерений ее автора, выглядела как программа, противо­положная бухаринской, и ее сталинцы охотно допустили и до печати и даже до свободного обсуждения на партий­ных собраниях. Троцкий жил вчерашним днем революции и в глубине своей души был антинэпманом, а Россия, став нэповской, собиралась совершить еще один шаг – сделаться капиталистической. Тут на пути встал Троцкий. Здесь-то и произошел разрыв Троцкого не со Сталиным, а со страной. Поэтому точно так же, как Ленин нэпом убил внутреннюю контрреволюцию, Сталин от имени того же нэпа похоронил Троцкого, опубликовав его плат­форму к сведению всей страны. Поступить так с платфор­мой людей, которые на своих знаменах написали магиче­ский лозунг духа нэповской России – "обогащайтесь!", – сталинцы не могли. Вот почему они не осмеливались опубликовать бухаринскую программу. Зато вся печать страны кричала: бухаринцы хотят восстановить в России старый царский строй капиталистов и помещиков! В это же время члены Политбюро Бухарин, Рыков и Томский, читавшие эту печать, как и вся страна, хранили абсолют­ное "молчание", а молчание, как говорят, есть знак согла­сия. Они молчат – значит они и всерьез "реставраторы", – так мог рассуждать простой народ. Откуда было ему знать, что уста правых искусственно закрыты.

Если в программе бухаринцы пользовались преиму­ществом правильно понятого духа нэповской России, то в тактике, если ее понимать не только как искусство пас­сивного маневрирования, но и как оружие внезапных диверсий и решительных действий на повороте истории, бухаринцы уступали троцкистам. Троцкий и троцкисты были решительные, жертвенные и мужественные люди, не боявшиеся апеллировать и к улице (демонстрации 7 ноября 1927 г.) но их "апелляция" не была "созвучна эпохе", и поэтому они проиграли. Бухаринцы находились в "контакте с эпохой", но они не меньше, чем Сталин, боялись того же народа, к которому надо было "апелли­ровать". Сталин был прав, когда окрестил их новым про­звищем – "оппортунисты". Но, увы, это был "оппорту­низм" на пользу самому Сталину.

После вывода Бухарина из Политбюро и предупреж­дения остальных вопрос о дальнейшей тактике по отно­шению к сталинцам вновь заострился.

Либо полная капитуляция, либо переход к активным действиям, – другой альтернативы сталинцы не допуска­ли. На созыв съезда партии Сталин соглашался также только при полной капитуляции правых. Сталин пошел еще дальше в своих требованиях. Если раньше можно было излагать – письменно или устно – на заселениях ЦК взгляды, расходившиеся со взглядами сталинцев на текущую политику, то теперь и такое действие считалось противоречащим требованиям партии. Больше того: лю­бой член партии – от члена ЦК и до рядового коммуни­ста, – который публично не клеймил "правых оппорту­нистов" – бухаринцев, автоматически зачислялся в новую категорию "врагов партии" – в "примиренцев". Сталин – Молотов – Каганович лишали членов партии даже того преимущества, которым пользовались лидеры правых – права "молчания". Полуторамиллионная масса членов партии должна была во всеуслышание осуждать "платформу) правых, которой они никогда не видели, совершенно так же, как это делали, по свидетельству Силоне, члены Президиума Исполкома Коминтерна по отношению к Троц­кому.

Этого мало. Надо было везде и всюду "выявлять и разоблачать" "оппортунистов на практике", как гласила партийная директива со страниц "Правды" и "Известий" накануне XVI съезда.

И этого еще мало. Закрытые и открытые партийные директивы требовали "беспощадно выявлять и разобла­чать "скрытых оппортунистов", которые на словах со­гласны с партией, формально даже проводят установки ее, но в душе остаются "оппортунистами" и держат "ка­мень за пазухой". Такова была общая атмосфера в партии к концу 1929 года.

Выбрать в такой атмосфере тактику, гарантирующую успех, особенно тактику активного действия, было не­легким делом, тем более, что сталинцы искусственным маневрированием, с одной стороны, и морально-полити­ческими репрессиями, с другой, добились первого откры­того раскола и в руководстве правых. Члены ЦК Михай­лов, Котов, Угланов и Куликов на том же пленуме по­дали заявление "о разрыве с правыми". Политический "капиталист" Сталин весьма умело воспользовался этим "капиталом":

18 ноября 1929 года в "Правде" (№ 268) появились заявления этих четырех виднейших членов ЦК об их пол­ной капитуляции перед Сталиным и решительном осужде­нии своей, ранее совместной с Бухариным, программы.

Рыков, Томский и Угаров заявили пленуму, что они, оставаясь при своих взглядах, подчиняются решению большинства. Лишь один Бухарин бросил Сталину вызов – он заявил, что не признает решения пленума ЦК и не успокоится, пока не доведет своих взглядов до сведе­ния всей партии. Но такой образ действия Бухарина осуж­дал вместе со Сталиным и Рыков. Рыков и отчасти Том­ский считали, что надо продолжать и впредь тактику "вы­жидательного бездействия". Я убежден, что не Сталин, а Рыков и Томский убедили Бухарина в необходимости подать заявление в Политбюро от 25 ноября 1929 года о подчинении решению сталинского большинства ЦК. Но Бухарин писал, что он целиком остается при своих старых взглядах. В отличие от заявлений Котова, Угланова и других, Сталин, конечно, его не опубликовал (подобный "капитал" приносил лишь отрицательные проценты), но этого было вполне достаточно, чтобы заявить в печа­ти о победе сталинцев.

Это разложение в верхах оппозиции сказалось сейчас же и среди оппозиционных кадров правых.

Такие люди, как Резников, "Нарком" перестали встречаться с друзьями. Зинаида Николаевна явно ушла в "примиренцы". Она никого не приглашала к себе и, если кто приходил к ней, то уходил с настроением человека, который только что, похоронив любимого друга, покинул кладбище – жаль покойника, да и жизнь не сладка.

Как бы в довершение ко всему этому, сталинцы в конце 1929 года приступили к массовому изданию анти-бухаринской литературы, к которому они тайно готови­лись еще с середины 1928 года. Рукописи таких книг давно уже лежали в готовом виде в портфеле "Кабинета Стали­на", но задерживались до организационного разгрома Бухарина. Теперь Бухарин был политически "разоблачен", организационно разбит, но не был еще теоретически дис­квалифицирован в глазах партии. Новые "труды красных профессоров", впрочем, бывших учеников самого Бухари­на, должны были завершить дело уничтожения всякой славы "теоретика и любимца партии". Таковыми были: сборник статей "Против правой опасности и примирен­чества" (Москва– Ленинград, 1929); В. Сорин: "О разно­гласиях Бухарина с Лениным. Краткий очерк для моло­дых членов партии" (Москва– Ленинград, 1930); "Фаль­сифицированный Ленин" ("Заметки к книге "Экономика переходного периода") ("Ленинский сборник", т. XI, 1929) и т. д. Правда, изданием фальсифицированного Ленина сталинцы ничего не достигли. Как раз из этих "заметок" Ленина на книгу Бухарина, написанную в 1920 году, то есть за год до нэпа, партия узнала, как высоко Ленин ценил Бухарина как теоретика. Среди многочисленных ленинских "правильно", "хорошо", "отлично", на полях книги Бухарина значилось и несколько критических замечаний Ленина. Так, там, где Бухарин писал: "Финансовый капитал уничтожил анархию производства внутри круп­нокапиталистических стран", Ленин, подчеркнув слово "уничтожил", пишет сбоку "не уничтожил".

Этот взгляд на организованность современного "фи­нансового капитализма" у Бухарина установился еще до революции, его Бухарин защищал против Ленина на VIII съезде партии (1919 г.) в своем докладе о программе пар­тии, от него он не отказывался и при Сталине. Но теперь Сталин теоретические воззрения возводил в степень кри­минальных преступлений и поэтому мертвого Ленина за­ставлял бороться против живого Бухарина. Но здесь Ле­нин оказывал Сталину медвежью услугу. Странным каза­лось только то, что выпуская Ленина на сцену, Сталин не выключил, при всей прочей фальсификации, общего заключения Ленина о книге: Ленин поздравлял Комакадемию с "блестящим трудом одного из ее членов" (см. названный "Ленинский сборник", т. XI). Сказывалась, видно, старая "проклятая болезнь – беспечность и гни­лой объективизм" (Сталин), от которой сам Сталин вы­лечился окончательно только после ежовщины, когда он приступил к подготовке фальсифицированных изданий не только ленинских, но даже и своих собственных старых сочинений (таково четвертое издание сочинений Ленина и первое издание сочинений Сталина, не говоря уже о скан­дальном "Кратком курсе истории ВКП(б)").

XXIII. СЛУЧАЙНОСТИ И ЗАКОНОМЕРНОСТИ В КАРЬЕРЕ СТАЛИНА

Заметили ли биографы Сталина целую цепь "случай­ных событий", которые каждый раз выводили его из прямо-таки рокового положения и служили новой вехой на путях его стремительной карьеры? Положение от­чаянное, ужасный дамоклов меч вот-вот готов сорваться прямо на голову Сталина, абсолютно некуда деваться и не от кого ожидать руки помощи. "На этот раз, ты, про­клятый, отсюда не уйдешь!" – пророчат ему враги, а он не только выходит из-под меча, но с львиной силой, с волчьей хваткой и с дьявольским коварством направляет тот же меч на голову врагов, злорадствующих зрителей и даже собственных спасителей. Теперь он на переднем плане в позе благодетеля для уцелевших, в образе мсти­теля против будущих врагов. Он умеет эксплуатировать и "дары судьбы". Случайность объявляет закономер­ностью, а закономерность сводит к случайности. Его интеллектуальная примитивность недоучившегося семина­риста получает ореол всепобеждающего величия и все­видящего гения. Если до очередной "случайности" "он был знаменит только у своих знакомых", как сказал бы Генрих Гейне, то после нее сама слава толкает его на более широкую сцену. Сейчас он снова на трибуне перед толпой, которая, частью с восхищением, частью с недо­умением смотрит на его малоимпозантную по внешности, но необыкновенно живучую фигуру триумфатора. Он, знающий, как никто, цену толпе и самому себе, величаво позирует перед толпой и надменно выступает перед вра­гами. Толпа ему аплодирует за величие, а враги втихо­молку вспоминают слова Перикла: "Дело в том, что кич­ливость бывает и у труса, если невежеству помогает счастливый случай!".

Но сколько же должно быть этих "случаев", чтобы они определили не только непостижимое восхождение одного человека, но и гибель целого поколения?

Первая русская революция. Крайние и тогда бросают в буйствующую толпу заразительный лозунг – "грабь награбленное"! Большевики создают отряды партизан, террористов и вооруженных "экспроприаторов" (слово "грабитель", режущее ухо даже самого грабителя, Ленин заменяет почти академическим иностранным словом "экс­проприатор" или сокращенно – "экс").

Рядовой Джугашвили "случайно" возглавляет гру­зинских "эксов" и руководит грабежом тифлисского каз­начейства. Сотни тысяч рублей через будущего министра иностранных дел – Литвинова – переводятся за границу в кассу Ленина. Полиция тщетно ищет грабителей, арес­товывает тысячи людей, в том числе и помощника Стали­на по грабежу, тифлисского армянина Камо (Тер-Петро­сяна). Камо арестован за границей, в Берлине, по требо­ванию русского правительства, как грабитель казначей­ства. Улики против Камо абсолютные и бесспорные. Он должен быть допрошен и выдан русской полиции, чтобы наказать как его самого, так и его руководителей. Для таких преступников царизм знает в революционное время только одно наказание: суточный военно-полевой суд, а на второе утро – виселица. В берлинском полицай-пре­зидиуме идут интенсивные допросы, Ленин награбленные деньги столь же интенсивно превращает в пламенные революционные прокламации и бросает в гущу бунтую­щей России. Джугашвили с видом святого простака и невинного младенца ходит днем по Тифлису, коротает ночи в духанах, а деньги выпрашивает... у агентов тайной полиции. Но страх временами охватывает душу: а что, если Камо вдруг расскажет немцам тайну преступления в надежде на недосягаемость русской полиции и в погоне за славой русского революционера или, что еще хуже, педанты законов и законности – немцы – отдадут Камо в руки законного судьи – русского правительства? Тогда уж не миновать веревки на шею. Но опасения Джугашви­ли напрасны. Камо объявляется сумасшедшим. Немцы приходят к заключению, что Камо, вне сомнения, пре­ступник, но его сумасшествие тоже несомненно. Под ужа­сом содеянного преступления он лишился рассудка. Пока­зания умалишенного не могут иметь юридической силы, да и сам он теперь безответственен перед законом. Редкая сенсация для мировой криминальной литературы. "Гра­битель тифлисского банка сошел с ума" – кричат газет­ные шапки, и только тогда Джугашвили вздыхает облег­ченно. Но не надолго. В один из черных дней сумасшед­шего сажают в одиночную камеру тифлисской уголовной тюрьмы. Сейчас уже и Джугашвили уверен: "Все кончено, погиб Камо, погиб и я!" Культурным немцам не угнаться за нашими жандармскими профессорами. Эти выбьют из Камо или дух или полное признание со всеми деталями. Новые допросы, новые "психоанализы" и под конец но­вые пытки. Но напрасно! "Если когда-нибудь на этой земле люди сходили с ума, то Камо – король сумасшед­ших", – решает полицейский следователь и направляет его в сумасшедший дом, в палату тихопомешанных Напо­леонов. Джугашвили "случайно" ускользает от веревки76 (76Трагической была судьба самого Камо. Уже после победы советской власти, когда Сталин находился в Кремле и катался на шикарных бьюиках, Камо ехал на дрянном велосипеде по Тифли­су и попал под машину. Его задавили насмерть.).

Он ссылается по другому преступлению в Сибирь. Но он бежит. Его опять ссылают подальше, но он опять бежит. Так, уже в общей сложности пять или шесть раз Джугашвили ссылают все дальше и дальше, и каждый раз ему "случайно" удается побег, и он появляется то в Баку, то в Тифлисе, то в Петербурге. Но наконец его за­гоняют в далекий край (Туруханская ссылка) под "строгий надзор". Побег оттуда считался почти безнадежным де­лом. Однако и тут "счастливая случайность" снова по­могла неугомонному "беженцу". Еще не успел Джугаш­вили разработать маршрут своего нового побега, как его призывают в армию, но тем временем революция мощ­ной волной прибила его к берегам Невы в апартаменты Смольного дворца в качестве члена ЦК партии больше­виков и депутата всесильных Советов рабочих и солдат, но уже не как безвестного Джугашвили, а как будущего Сталина.

Октябрь. Ленин у власти. Все еще малоизвестный, Сталин получает маловажный пост народного комиссара по делам малых национальностей России. У этого минис­терства нет почти никаких функций. И на малые народы распространяется власть "классических министерств". Сталину делать нечего. Он просто "номинальный ми­нистр", да и пост выдуман Лениным специально для него, чтобы отблагодарить за прошлое, но и до настоящего дела не допускать. Слишком примитивен, груб, все еще "экс". Пусть пока что присматривается к другим, как надо управлять "награбленным". Сталин исполнителен, терпелив, лоялен, по-собачьи "предан Ильичу", до при­торности вежлив по отношению к сильным, бесчеловечно жесток к "врагам революции". Такому надо дать власть побольше. Сталин – нарком Рабоче-крестьянской инспек­ции, блюститель законов революции. Враг врагов и бич нового советского бюрократизма. Вернейшее око Ильича. Гражданская война. Троцкий – полководец Красной армии, Сталин – уполномоченный по хлебу. Столицы голодают. Сталин с Волги снабжает их хлебом, забран­ным у крестьян штыками солдат продовольственных отрядов и частей Особого назначения. Сталин снабжает Ленина хлебом и в компенсацию требует, чтобы Ленин снабдил его мандатом, дающим ему власть над Южным фронтом Троцкого77 (77 И. Сталин. Соч., т. 7.). Ленин колеблется, Сталин задержи­вает хлеб ("без мандата ему не дают хлеба!"). Но без хлеба Ленин погиб. Революция удалась из-за лозунга: "Даешь хлеба, хлеба, хлеба!". Пролетариат "победил" и теперь говорит просто и естественно – "давай мой хлеб". А хлеб там, где Сталин. Нечего делать: Ленин посылает Сталину мандат. Сталин посылает хлеб Ленину с приложением своего "гениального" "плана разгрома Деникина". Заодно тут же, пользуясь ленинским манда­том, организовывает военную оппозицию (Ворошилов, Буденный, Егоров и др.) против Троцкого. Троцкий требует убрать лидера "партизан" Сталина. Сталина убирают. Плохо, но он покорно подчиняется. Рано. Надо ждать своего счастья. Не просто ждать, а ковать его. Как ковать? Теми же методами, как потом другие ковали его у самого Сталина: лестью, преданностью, исполни­тельностью, послушностью, но и подлостью. Сталин скромно, но демонстративно заявляет: "голосуйте за Ильича – не ошибетесь!" (то же твердили потом по ад­ресу Сталина его "соратники"). Так было во время Брест­ского кризиса, так было во время профсоюзной дискуссии с Троцким, так было во время "рабочей оппозиции" и оп­позиции "демократического централизма". Так было всег­да после первого ленинского удара. Да, Сталин не просто лоялен, но он глубоко предан.

1920 год. Ленину исполняется 50 лет. Сталин требует публичного празднования даты рождения "великого вож­дя мировой революции". Ленин хочет показать, что ему чужды внешний блеск, шум и торжественные фанфары. Он старается избежать этого, но Сталин неумолим. В "Правде" появляются юбилейные статьи Троцкого, Буха­рина, Зиновьева, Сталина и других. В статьях дается в биографических датах Ленина анализ истории русской революции. Статьи блестящие, торжественные, высо­костильные. Самая слабая из них – статья Сталина. Сла­бая литературно. Но только в этой статье разгадан весь Ленин: "Ленин-вождь, Ленин-организатор, Ленин-идео­лог". Весь Ленин вылит в сжатых, льстивых, до упро­щенства простых литературных формулах. Ленин – враг фразы и рисовки, впервые увидел себя в зеркале. Нет, Сталин не просто исполнителен, но он и талантливый интерпретатор большевизма! Но Ленин все еще не сдает­ся. Однако враги Троцкого – Зиновьев и Каменев -выдвигают Сталина на пост генерального секретаря ЦК, чтобы руками Сталина выгнать оттуда троцкистов. Ле­нин все еще колеблется, он против. Собственно, только он и знает Сталина. Знает даже, куда стремится Сталин, а Зиновьев и Каменев считают его просто удобным ору­жием против Троцкого. Ленин болен уже давно, времена­ми возвращается в Кремль, но почти потерял контроль над партией.

XI съезд партии (1922 г.) – зиновьевцы проводят Сталина "генеральным секретарем" ЦК. Троцкий счи­тает даже ниже своего достоинства придавать какое-либо значение этому "техническому" факту. Ленин сдается, Сталин переселяется в ЦК и тут же приступает к войне против Троцкого. Новые кадры в ЦК. Зиновьевцы и ста­линцы на паритетных началах. Глубокая конспирация и глухая борьба. Дело принимает серьезный оборот. Ста­лин, Зиновьев и Каменев конспирируют даже против Ле­нина. Больной Ленин, находясь в Горках, требует отчета от Сталина. Сталин отчета не дает. Возмущенные пове­дением Сталина троцкисты бомбардируют Ленина пись­мами, но Ленин бессилен. Сталин уже громит своих вра­гов в Грузии – членов ЦК и руководителей грузинского правительства, многие из которых являются личными друзьями Ленина и Троцкого. Ленин требует отчета, но Сталин его не дает. Тогда Ленин посылает с ультимату­мом свою жену – Крупскую, но Сталин бесцеремонно выставляет ее из кабинета, да еще обзывает нецензурны­ми словами. Умирающий и бессильный Ленин пишет "Политическое завещание" – убрать Сталина со всех по­стов в партии – и вдобавок, после "разговора Сталина по телефону с Крупской", краткую записку в ЦК, что он порывает всякие отношения со Сталиным. Теперь судьба Сталина на волоске – авторитет Ленина в партии и ЦК непререкаемый. Первый день возвращения Ленина к ра­боте – последний день сталинской карьеры. Но тут опять помогла "случайность" – Ленин умирает, и Ста­лин остается.

Еще один, правда, не последний, но самый свежий пример. 1941 год. Война. Триумфальный марш немцев в глубь России. Судьба Сталина и режима на волоске. Она, собственно, предрешена: один на один с Гитлером Ста­лин бы погиб. Трагическая "случайность": Рузвельт и Черчилль спасают удачливую голову Сталина – на свое же несчастье.

Если в будущем какой-либо суеверный биограф Ста­лина возьмется за перо, то таких "счастливых случайно­стей" он установит уйму. Но я не суеверен и думаю, что в этом хаосе "случайностей" – величайшая закономер­ность криминальной карьеры Сталина. До конца Сталина могут понять лишь криминалисты и психологи, но никак не историки и социологи.

Но я не могу не указать здесь и еще на одну "случайность", которая имеет прямое отношение к моему даль­нейшему изложению.

Один счастливый случай в борьбе Сталина против правых представился еще до того, как он окончательно разделался с врагами в ЦК. Это было 21 декабря 1929 го­да. Сталину в этот день исполнилось 50 лет. Но отмечать даты рождения или даже юбилеи вождей не принято в партии. Ленинский юбилей был единственным исключе­нием, но то был все-таки Ленин. Молотов, Каганович и Ворошилов решили в полном согласии с амбицией Стали­на "легализовать" нового вождя партии. До сих пор все члены Политбюро назывались "вождями партии" и пере­числялись всегда в алфавитном порядке. Если же речь шла о каком-нибудь отдельном члене Политбюро, то пи­сали просто: "один из вождей или руководителей пар­тии". Теперь впервые был нарушен и алфавит и вместе с тем ликвидирован "институт вождей" – Сталин объяв­ляется публично "первым учеником Ленина" и единствен­ным "вождем партии". "Правда" была заполнена ста­тьями, приветствиями, письмами, телеграммами о "вож­де" (прилагательные вроде "мудрый", "великий", "ге­ниальный" пришли позднее, по мере развития аппетита). Почин "Правды" подхватили другие газеты, за ними – журналы, провинциальные газеты, радио, кино, клубы, вся пропагандистская машина партии. Уже во всей прессе завелся стандарт – каждая статья начиналась ссылкой на "вождя" и кончалась верноподданнейшим поклоном по его же адресу. Юдины и Мехлисы, Вышинские и Варги талантливо оспаривали друг у друга пальму первенства по восхвалению Сталина. Но всех этих "академиков" превзо­шел потом неграмотный акын Казахстана Джамбул, который в той же "Правде" кратко и образно определил, кто такой Сталин: "Сталин – глубже океана, выше Ги­малаев, ярче солнца. Он – учитель Вселенной!". Вот все это бешеное соревнование во лжи, фальши и виртуозней­шей лести началось официально с тех дней. Сталин ответил на все это притворное раболепство краткими, но про­изводящими впечатление строками: "Я готов отдать и впредь за дело партии все свои силы и способности и, если потребуется, и всю свою кровь, каплю за каплей". Враги Сталина острили тогда – "к чему такая скром­ность – "капля за каплей" – отдал бы всю кровь сразу!"

Вот в зените этой пропагандистской шумихи – 27 де­кабря 1929 года78 (78 И. Сталин. Соч., т. 12, стр. 141-172.) – Сталин единолично и без решения ЦК произнес смертный приговор многомиллионному российскому крестьянству – так называемому "кулачест­ву". В речи на конференции "аграрников-марксистов" в этот день Сталин заявил: мы делаем новый поворот в нашей политике и приступаем к "ликвидации кулачества, как класса, на основе сплошной коллективизации". Таких кулаков в стране было, по официальной статистике, 5 миллионов человек и кандидатов в них – "зажиточных и подкулачников" – не менее 13 миллионов. Началась подлинная война на истребление крестьянства. Только тогда, когда я увидел своими глазами в Центральной России и на Кавказе, как проводилась эта "коллективи­зация и ликвидация", я понял Дедодуба: "в деревне идет настоящая война, хуже гражданской и германской!" Я не стану рисовать здесь ни ужасов этой "войны", ни ее по­следствий в стране. Об этом хорошо и много рассказано другими свидетелями. Здесь я хочу только сказать о том, как реагировали на "новый поворот" люди правой оп­позиции.

Я упомянул, что выступление Сталина последовало неожиданно и без решения ЦК. В решении по сельскому хозяйству, которое принял пленум ЦК за месяц до вы­ступления Сталина ("ноябрьский пленум"), ни слова не сказано ни о "новом повороте в политике партии", ни о ликвидации "кулачества, как класса". Там говорится, правда, что "колхозное движение ставит задачу сплошной коллективизации перед отдельными областями", но абсолютно нет ни единого слова о "ликвидации кула­чества, как класса", а там, где речь идет об этой части крестьянства, сказано лишь следующее: "развивать реши­тельное наступление на кулака, всячески преграждая и пресекая попытки проникновения кулаков в колхозы"79 (79ВКП(б) в резолюциях..., стр. 594-603.).

Но пропагандистская ругань по адресу "кулаков" не схо­дила со страниц советских газет, начиная уже с VIII съез­да партии (1919 г.). Сталин же заявил теперь о "ликви­дации", то есть конфискации имущества и земли у пяти­миллионного крестьянства (для начала) и выселении его в сибирские тундры без крова, одежды и пищи, причем поголовно – от грудных детей и до глубоких стариков. Даже в мрачные эпохи рабства и работорговли щадили детей, матерей и стариков. Сталин не щадил никого. Такая расправа с крестьянством считалась настолько невероятной, что первое время мы думали, что Сталин сказал это ради красного словца или просто сболтнул лишнее по неосторожности. Когда же выяснилось, что Сталин вовсе не занимался упражнением в красноречии, в верхах партии, не говоря уже об оппозиционных кру­гах, началось весьма серьезное брожение. Рыков и Том­ский подали протест в ЦК против "самовольного" вы­ступления Сталина и прямого нарушения решения послед­него пленума о политике в деревне. Раскаявшиеся было Угланов, Котов и другие поспешили присоединиться к протесту. От местных секретарей партии и членов ЦК и ЦКК начали поступать недоумевающие телеграммы и за­просы. На время создалось неуверенное, почти кризис­ное положение, когда правые, поймав Сталина с "полич­ным", могли бы призвать его к ответу, как узурпатора власти не только Политбюро, но и ЦК.

Сталин метался между Молотовым и Кагановичем, низы настойчивее требовали разъяснения, члены ЦК считали себя обойденными, но правые ограничились паллиативными мерами "торжественного протеста". О Бухарине ничего не было слышно. Отдав Рыкова и Том­ского на произвол Сталина, он как бы пассивно мстил им: вот вам, простофили, Сталин. Любуйтесь и катитесь вместе с ним в яму! Но чем больше росли трудности, тем увереннее росла сила Сталина. 5 января 1930 года Политбюро одобряет задним числом речь Сталина и вы­носит решение "о темпе коллективизации"80 (80ВКП(б) в резолюциях..., 1933, ч. И, стр. 792.) по всему СССР. Правые воздерживаются. Запросы с низов и не­доумения членов ЦК прекращаются. Страна погружается в принудительную и кровавую коллективизацию. Победа Сталина над ЦК – полная. Насколько он победил пар­тию и народ, покажут коллективизация и "ликвидация кулачества". Но тут перспективы – мрачные. Отдельные крестьянские вспышки в связи с "чрезвычайными мерами" на хлебозаготовках осени 1929 года перерастают в гроз­ные тучи крестьянских бунтов по всей стране – в Цен­тральной России, на Урале, в Сибири, в Туркестане, на Кавказе... Происходит второе издание крестьянской рево­люции 1905 года, но без поддержки рабочих города, при молчании интеллигенции, при безучастности внешнего мира... Мужики с вилами бросаются на первые, для них еще диковинные, советские танки (первое "боевое кре­щение" советские танки получают в войне против соб­ственного народа), женщины – на штыки чекистов, дети истерически плачут на телах умерщвленных родителей, а танки, пушки, пулеметы и штыки безжалостно и с ка­кой-то жуткой планомерностью "коллективизируют" од­них, ликвидируют других. Да, это действительно хуже любой войны, которая когда-либо разыгрывалась в исто­рии народов и государств.

"Оперативные сводки" с фронтов этой войны доно­сят в ЦК: абсолютное большинство крестьянства пред­почитает физическую ликвидацию начавшейся принуди­тельной "коллективизации".

"Мудрый вождь" приказывает еще и еще раз нажать, наступить, сломать, разбить "кулацкий саботаж". Но все это тщетно и напрасно. Крестьяне умирают, но не сда­ются. Правда, все это неорганизованно, стихийно, без связи и порою безумно. Но каждый миг может объя­виться новый Пугачев, и тогда судьба, советской власти – в руках такого Пугачева. Страна – крестьянская, армия – тоже. Революция тоже была крестьянско-солдатская, хотя ее узурпировал город, но нынешняя револю­ция может жестоко отомстить городу. Реалисты и трусы из Политбюро, наконец, спохватились. Надо предупре­дить Пугачева. Теперь уже по решению Политбюро Ста­лин выступает с новым заявлением в "Правде" – 2 марта 1930 года. Выходит статья Сталина под фарисейским за­главием: "Головокружение от успехов". Оказывается, у большевиков "вскружилась" голова от "больших успехов по коллективизации", и в этом "головокружении" наши местные организации ("стрелочник – виноват"!) начали насильственно коллективизировать крестьян. Это, – го­ворит Сталин, – является нарушением "ленинского прин­ципа" добровольности в колхозном движении. 15 марта 1930 года выходит и новое постановление ЦК, которое подтверждает статью Сталина и во всеуслышание объ­являет о "добровольности колхозного движения".

Оба документа исключительно важны: они удосто­веряют то, что происходило в деревне, и объективно признают банкротство политики ЦК в колхозном дви­жении.

"Нельзя насаждать колхозы силой, – писал Сталин в этой статье и тут же спрашивал: – А что иногда (!) у нас происходит на деле? Можно ли сказать, что принцип добровольности и учета местных особенностей не нарушается в ряде районов? – И тут же отвечал: – Нет, нельзя этого сказать"... В замаскированных формулиров­ках, ссылками на "огромные успехи", Сталин старался в этой статье переложить собственную вину на местные организации. Но и тогда было известно, а впоследствии заявили об этом и официально, что выступление Ста­лина с "Головокружением от успехов" не было добро­вольным, личным почином. Оно было продиктовано до смерти испуганным ЦК. Его же собственные единомыш­ленники заявили ему прямо:

– Ты сам заварил эту кашу, ты сам должен ее и расхлебывать!

Во второй своей статье на ту же тему ("Ответ товарищам колхозникам") Сталин, встав в невинную позу простого исполнителя воли ЦК, прямо признался81 (81И. Сталин. Соч., т. 12, стр. 213.):

"Иные думают, что статья "Головокружение от успе­хов" представляет результат личного почина Сталина. Это, конечно, пустяки. Не для того у нас существует ЦК, чтобы допускать в таком деле личный почин кого бы то ни было. Это была глубокая разведка ЦК. И когда вы­яснились глубина и размеры ошибок, ЦК не замедлил ударить по ошибкам всей силой своего авторитета, опу­бликовав свое знаменитое постановление от 15 марта 1930 года".

Сделав это признание о своей "скромной роли" во "всесильном ЦК", но тщательно избегая даже упомина­ния о своем единоличном приказе о коллективизации 27 декабря, Сталин еще раз делает комплимент Централь­ному Комитету, без которого "трудно остановить во время бешеного бега и повернуть на правильный путь лю­дей, несущихся стремглав к пропасти" 82 (82 Там же, стр. 213.) (курсив мой – А.А.). Сталин во главе ЦК стремглав летел бы в пропасть, если бы ЦК временно не встал над Сталиным, – таков смысл этого признания. Впрочем, такой вывод из этого выступления подтверждает сам Сталин в той же статье, когда констатирует, что

"Вполне реальна опасность превращения революцион­ных мероприятий партии в пустое, чиновничье декрети­рование со стороны отдельных представителей партии... Я имею в виду не только местных работников, но и от­дельных областников, но и отдельных членов ЦК".

Сталин так заканчивает свое признание основной опа­сности, создавшейся в связи с колхозными восстаниями83 (83Там же, стр. 211-212.):

"Опасность состоит здесь в том, что они, эти ошибки ведут нас прямым сообщением к развенчанию колхозного движения, к разладу с середняком, к дезорганизации бедноты, к замешательству в наших рядах, ...имеют тенденцию толкнуть нас... на путь подрыва пролетарской диктатуры" (весь курсив в цитате мой. – А.А.).

Ведь все это, собственно, было то, против чего пре­дупреждали правые – Бухарин и другие.

Но Сталин не был бы Сталиным, если бы он и это свое очевидное и им самим же косвенно признанное (ошиб­ки "отдельных членов ЦК") преступление не отнес на счет правых. "Левые загибщики являются союзниками правых уклонистов" безапелляционно заявляет неповторимый "диалектик" Сталин84 (84Там же, стр. 212.). Обратимся теперь и к самому "знаменитому" постановлению ЦК от 15 марта 1930 г.85 (85 КПСС в резолюциях.:., ч. II, издание 7-е, стр. 549-550.).

"Полученные в Центральном Комитете партии сведе­ния, – говорится в нем, – о ходе колхозного движения показывают, что... наблюдаются факты искривления партийной линии в различных районах СССР... В ряде районов добровольность заменяется принуждением к вступлению в колхозы под угрозой раскулачивания, под угрозой лишения избирательных прав и т. п. В результате в число раскулаченных попадает иногда часть середняков и даже бедняков, причем в некоторых районах процент "раскулаченных" доходит до 15, а процент лишенных избирательных прав – до 15-20. Наблюдаются факты исключительно грубого, безобразного, преступного обра­щения с населением... (мародерство, дележка имущества, аресты середняков и даже бедняков и т. п.)... (в некото­рых районах коллективизация за несколько дней "дохо­дит" с 10 до 90%)... (происходит) административное закрытие церквей без согласия подавляющего большинст­ва села... и упразднение в ряде мест рынков и базаров..."

То, что произошло после этого в деревне, было ка­тастрофической иллюстрацией провала сталинской поли­тики. Вот данные из разных советских источников, кото­рые лучше всяких рассуждений демонстрируют масштаб этого провала86 (86В. Мерцалов. Трагедия российск. крестьянства. "Посев", 1950.).

Годы и месяцы коллективизации Коллективизация всех крестьянских хозяйств в СССР в %

Июнь 1928 1,7

Июль 1929 3,9

Октябрь 1929 4,1

Январь (20) 1930 21,0

Март (10) 1930 58,1

Апрель 1930 37,0

Май 1930 28,0

Июнь 1930 24,0

Сентябрь 1930 21,0

Всем этим "головокружением от успехов" ЦК был обязан своему "мудрому" вождю. Но вождь вышел сухим из воды. Цель статьи Сталина и постановления ЦК – временный отказ от политики насильственной коллекти­визации и ускоренной массовой ликвидации "кулачества", чтобы спасти положение, – была достигнута. Политика Сталина позорно провалилась, основная масса крестьян­ства вышла из колхозов, деревня успокоилась. Но позор­но провалилась и политика правых. Небывалые во всей истории сталинизма шансы – шансы силой скинуть ста­линский режим – были упущены самым непроститель­ным образом. В условиях, когда решительно все прогно­зы правых оправдались, в условиях, когда почти вся Рос­сия ответила на аракчеевскую политику Сталина–Молотова–Кагановича крестьянскими бунтами, в условиях, когда сам Сталин, потеряв голову, метался из стороны в сто­рону, в условиях, когда Красная армия, то есть те же крестьяне в красноармейских шинелях, отказывались стрелять в своих братьев, в условиях, когда в местных партийных организациях царила паника, а в самом ЦК растерянность и неуверенность, – в этих условиях един­ственно правильной политикой была бы политика демон­стративного разрыва со сталинским ЦК, политика апел­ляции к народу. Правда, позже, на своем процессе в марте 1938 года, Бухарин заявил, что он обманывал ЦК, пода­вая заявление о лояльности с тем, чтобы подготовить и возглавить крестьянские восстания в стране против ста­линского режима. Это была чудовищная неправда, вло­женная в уста Бухарина самими чекистами. Но зато верно другое. Среди рядовых членов оппозиции, среди москов­ских групп были люди ("активисты"), которые требовали от своих лидеров энергичных действий по свержению Сталина, пользуясь крестьянскими бунтами и банкрот­ством сталинской политики.

Как отвечали лидеры на эти требования? Читатель уже знает, как отвечал на это Бухарин. Укажу еще и на другую, не новую, но весьма характерную для сталин­ской политики черту – на умение маневрировать между "кнутом и пряником". Каждая репрессия широкого мас­штаба в СССР всегда сопровождалась определенными материальными подачками. Так было и сейчас. Но цель подачек на этот раз была другая – если не вышло кну­том, так заманить крестьян "пряником" в те самые кол­хозы, против которых они столь решительно и пока ус­пешно восстали. В цитированной выше статье "Ответ товарищам колхозникам" от 3 апреля 1930 года (кстати сказать, никаких вопросов Сталину колхозники не зада­вали – они были выдуманы самим Сталиным для его излюбленной формы "изложения") Сталин довольно ясно говорит об этом "прянике"87 (87 И. Сталин. Соч., т. 12, стр. 222.):

"На днях Советская власть решила освободить от налогового обложения на два года весь обобществленный рабочий скот в колхозах (лошадей, волов и т. д.), всех коров, свиней, овец и птицу, находящихся как в коллек­тивном владении колхозов, так и в индивидуальном вла­дении колхозников.

Советская власть решила, кроме того, отсрочить к концу года покрытие задолженности колхозников по кре­дитам и снять все штрафы и судебные взыскания, нало­женные до 1 апреля на крестьян, вошедших в колхозы.

Она решила, наконец, обязательно осуществить кре­дитование колхозов в настоящем году в размере 500 миллионов рублей".

Тут же для еще большей ясности Сталин добавляет: "Этих льгот не получат крестьяне, ушедшие из колхо­зов". Но каким же образом могут и эти крестьяне полу­чить такие великодушные и щедрые "милости" Сталина?

Сталин прямо отвечает: "Только возвращением в колхозы могут они обеспечить себе получение этих льгот".

Я не хочу предвосхитить свое дальнейшее изложение, но я должен сказать в связи с этим и о том, что Сталин сознательно умолчал – постановление ЦК об этих льго­тах для колхозников и возвращавшихся в колхозы было принято вместе с другим постановлением, до сих пор не опубликованным, но строго проводившимся в жизнь – о применении серии налоговых и экономических репрес­сий по отношению к тем "беднякам и середнякам" в деревне, которые отказываются добровольно войти в колхозы. Коротко – весь смысл "мирных" репрессий сводился к тому, чтобы упорствующие крестьяне ясно осознали и заявили: "Жить вне колхоза просто невоз­можно!" Хотя колхозы все еще "бумажные", но сам факт номинального нахождения в колхозах освобождает крестьян от ряда высоких обложений и налогов, да еще они получают кредит (в деньгах, ссудах, в сельскохозяй­ственном инвентаре и т. д.). Совершенно другое созда­лось положение у единоличных крестьян – сегодня номи­нально свободных, но завтра так же обреченных на кол­хозное ярмо, как и нынешние "передовики". Поэтому прав был Сталин, когда в той же статье писал: "Кре­стьяне допускают ошибку, уходя из колхозов". В конеч­ном счете и сами крестьяне скоро поняли эту свою "ошиб­ку". Жестокая действительность нанесла смертельный удар иллюзии о возможности оставаться вне колхоза. Ста­ло ясно, что имеются только два пути: один путь – в кол­хоз, с широкими обещаниями "счастливой жизни"; другой путь – в Сибирь, где безжалостный НКВД находится в вернейшем союзе с суровой природой. Третьего пути не было.

Такой скандальный провал политики коллективиза­ции, который ясно предвидели и о котором безуспешно предупреждали бухаринцы, вызвал величайшее замеша­тельство в рядах партии. Все видели и чувствовали, что статьи и постановления ЦК – это просто громоотводы против наэлектризованной до предела и в партии, и в стране атмосферы. Трудно было бы найти в партии мало-мальски мыслящего человека, который бы не повторил слов М. И. Калинина, сказанных им, по свидетельству Л. Троцкого, по другому поводу: " Сталин может завести нашу телегу в такую про­пасть, из которой никому из нас не выбраться".

Но в том-то и заключалась другая характерная черта Сталина, что, заведя однажды партийную телегу в ка­кую-либо пропасть, он выходил оттуда через трупы тех, кого он в свое время железной рукой в нее запрягал. Так поступил Сталин и на этот раз. Несмотря на то, что крестьянство бунтовало по всей стране, несмотря на то, что партийная масса стала в явную оппозицию к полити­ке ЦК, несмотря на то, что даже ортодоксальнейшие члены ЦК и ЦКК на местах требовали обсуждения чрез­вычайного положения на чрезвычайном съезде партии, Сталин–Молотов–Каганович не удосуживались даже созвать пленум ЦК. Не созывали они съезда или пленума ЦК именно в силу этих же обстоятельств.

Между тем срок очередного пленума ЦК уже насту­пал. Устав партии гласил, что "Центральный Комитет имеет не менее одного пленарного заседания в два ме­сяца"88 (88Устав ВКП(б). "Правда", № 140 (3369), 26.06.1926.).

Последний пленум был 10-17 ноября 1929 года, сей­час прошел уже январь. Но прошел не только январь, а прошло почти восемь месяцев, пока Сталин и сталинцы решились на созыв пленума ЦК, в котором они были в абсолютном большинстве на последнем, ноябрьском пленуме, когда они громили бухаринцев только за то, что те предупреждали против опасной "пропасти".

Сталин, конечно, был прав, отказываясь от созыва пленума. Теперь последний фанатик из его собственного окружения видел, что партия провалилась на коллективи­зации из-за Сталина и его "ближайших соратников" и что лично он и его друзья должны ответить за этот провал перед пленумом.

В этих условиях созвать собрание высшего учрежде­ния партии – значило совершить политическое само­убийство. Сталин был последним в составе ЦК, кто был бы способен на этот отчаянный шаг. Он избрал испытан­ный путь – путь аппаратной расправы с теми из своей же среды, которые толкали Сталина на это самоубий­ство. Аппарат ЦК, собственно "Кабинет Сталина" и Секретариат, по всей стране приступил к перетасовке партийных карт, в течение которой начали выходить из игры не только простые козыри, но и грозные партий­ные тузы, в том числе те же предположительно опасные члены ЦК и ЦКК на местах и в центре. Были сняты с партийной работы десятки руководителей областей на Украине, в Белоруссии, на Волге, в Сибири. Было смене­но партийное руководство туркестанских республик, рес­публик Закавказья, республик и областей Северного Кавказа. Сменили даже московское областное руковод­ство во главе с Бауманом, бывшим до сих пор верней­шим человеком Сталина, который был недавно выдвинут туда прямо из самого "Кабинета Сталина", сначала за­ведующим деревенским отделом, а потом секретарем МК.

Обвинение против всех стандартное: "левые загибы" в проведении "генеральной линии партии" по коллекти­визации. Другими словами, Сталин одним выстрелом убивал сразу двух зайцев – ликвидировал своих потен­циальных критиков в составе ЦК и на местах, наделив их новой криминальной кличкой "левых загибщиков", а пе­ред крестьянством и рядовой партийной массой реабили­тировал себя переложением собственного преступления на голову своих добросовестных исполнителей.

На место снятых редко назначались местные люди. Но и из Москвы посылались преимущественно те, кто прошел стаж партийной работы непосредственно в аппарате ЦК или ЦКК (заведующие и заместители отделов ЦК и ЦКК, инструктора разных отделов, "эксперты" из "Кабинета Сталина"), или из высших партийных школ при ЦК (Коммунистические университеты имени Сверд­лова, имени Сталина, курсы марксизма, Институт крас­ной профессуры).

Одновременно "Особый сектор" ликвидировал и вся­кие следы сталинского преступления – все директивы ЦК по коллективизации от конца января 1930 года были срочно возвращены обратно в ЦК через фельдъегерскую связь НКВД из "спецсекторов" обкомов, крайкомов и ЦК национальных компартий и, может быть, уничтоже­ны. Даже в позднейших партийных публикациях ни одна из этих директив не увидела свет, что, конечно, вполне естественно. Именно в директивах ЦК, подписанных лично Сталиным, за январь и февраль, фактически анну­лировалось известное постановление ЦК в начале января 1930 года о "темпе коллективизации", согласно которому коллективизация в СССР должна была проводиться "планомерно" и в течение почти пятилетнего срока, в зависимости от районов. Под влиянием первого азарта дутых "встречных планов" или, выражаясь словами Ста­лина, в "головокружении от успехов", сам же Сталин требовал теперь "более ускоренных темпов коллективи­зации". За указанный период времени последовало не­сколько таких директив, которые теперь считали удоб­ным сжигать вместе с их вольными или невольными исполнителями. Даже больше. Очень многие из местных руководителей поплатились своей партийной карьерой за то, что либо уклонились от проведения их в жизнь, либо просто не поспевали за "колхозными темпами" Сталина. Их Сталин снимал как "правых оппортунистов на прак­тике". Можно было бы думать, что теперь, когда жизнь вылечила и самого Сталина от его чересчур бурной кол­хозной лихорадки, он амнистирует хотя бы этих, оказав­шихся "правыми на практике", и тем самым отчасти исправит собственную ошибку. Сталин был не таков. Еще ни разу не было случая в его долгой и суровой жиз­ни, чреватой не только блестящими успехами, но и грубейшими ошибками, чтобы Сталин добровольно сказал: "Да, товарищи, вот здесь-то я ошибся". Это, однако, не означало, что Сталин упорствовал в своей очевидной и грубой ошибке. Он ее исправлял, но исправлял втихо­молку, без шума, на практике и по возможности за счет тех, кто был вернейшим исполнителем его же ошибочной воли. Тех же, кто сопротивлялся этой воле, а как потом выяснилось, были правы, он уничтожал с еще большей жестокостью, потому что они оказались правы.

Так в тридцатых годах к власти двинулось на место "правых" бухаринцев и "левых загибщиков" новое, после­октябрьское поколение большевиков – аппаратчики ЦК (Маленков, Хрущев, Щербаков, Михайлов, Суслов, Пономаренко, Патоличев, Козлов), "красные директора" пред­приятий (Булганин, Первухин, Малышев, Тевосян, Сабу­ров, Ефремов), чекисты (Берия, Багиров, Круглов, Аба­кумов, Меркулов, Серов), "академики" и "красные про­фессора" (Мехлис, Юдин, Митин, Панкратова), сталин­ские "дипломаты" (Громыко, Малик, Смирнов, Зорин, Семенов). Этот список мог бы быть доведен до сотни менее известных имен. Я ограничиваюсь указанием на характерных и ведущих представителей каждой из пере­численных групп. Сознательно обхожу армию, так как ее командный состав после ликвидации троцкистов оста­вался постоянным и некоторым образом "вне политики" до самой "ежовщины".

Это новое поколение, свободное от прошлых "оши­бок" и уклонов, без амбиции и без своеволия, исполни­тельное и преданное, действующее и не рассуждающее, а главное – выросшее тут же на глазах самого Сталина с "коллективной биографией" – было способно на все, кроме одного – самостоятельного мышления.

XXIV. МОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ В "ПРАВДЕ" ПО НАЦИОНАЛЬНОМУ ВОПРОСУ

Я д